Неизвестный Дубровский.

Живу, пишу не для похвал;
….
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной;
Быть может (лестная надежда!),

Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт!

Евгений Онегин.

Введение.

Обращает на себя внимание такой парадокс русской культуры. А.С. Пушкин всеми почитался как гений русской литературы, причем еще при жизни. Даже император всероссийский Николай Первый, несмотря на некоторые весьма недружелюбные стихотворения, говорят, назвал Александра Сергеевича умнейшим человеком России. И при всем том, какое значительное пушкинское произведение ни возьми, литературная критика редко находила в них красивую идею или глубокий замысел. Чаще всего она хвалила точно схваченные детали быта, политические идеи, яркие типажи, мастерское владение словом.

Например, одно из самых известных произведений Пушкина «Дубровский» названо разбойничьим романом о русском Ринальдо и его несчастной любви, то есть чем-то вроде любовного триллера. Белинский после первых восторженных впечатлений не нашел в романе того, что обычно искал, и притушил восторги:

Вообще вся эта повесть сильно отзывается мелодрамой. Но в ней есть дивные вещи. Старинный быт русского дворянства…

Даже Анна Ахматова, не обремененная, как Белинский, революционной сверхидеей, и потому вполне объективная к Пушкину, вынесла такую оценку:

Вообще считается, что у П<ушкина> нет неудач. И все-таки «Дубровский» ― неудача Пушкина. И слава Богу, что он его не закончил. Это было желание заработать много, много денег, чтобы о них больше не думать

Другие оценки, сделанные под давлением таких авторитетов, в том же примерно духе. Еще больше досталось «Повестям Белкина», которые Белинский назвал побасёнками и т.д.  Современное преподавание законсервировало это противоречие: слава Пушкина растет, он уже «наше все», а осмысление его творений осталось на уровне сиюминутной критики, искавшей «дубинку против самодержавия».

Почему так получилось, понять несложно, если погрузиться в атмосферу двадцатых годов девятнадцатого века. Слава Пушкина как великого поэта создавалась его стихами во времена тайных обществ декабристов. Его свободолюбивые стихи учили, переписывали, распространяли, им подражали. Пушкин был самым талантливым, искрометным, глубоким и ярким среди образованной антисамодержавной фронды.  Для горения революционного духа важна краткость мысли, яркость образа, точность и острота фразы. Все это было в пушкинской поэзии тех лет. Но еще важнее для тех, кто готов жертвовать жизнью ради идеи, было чувство, что некая высшая сила, высшая правда в лице пророческого духа, божественного дара, обитавшего в Пушкине, благословляет революцию, их борьбу. “С нами Бог!” – вот клич, который нужен душе и атеиста, и пламенного борца за свободу, даже если это свобода от Творца. Это главная антиномия революции!   После декабрьскую прозу и поэзию ожидал часто менее восторженный прием. Пушкин открывал новые явления русской жизни, прозревал направление исторических путей России, видел пружины истории, осмыслял место человека и промысла Божьего в истории, влияние общественного мнения на политику и жизнь. А критики искали мелких уколов, высмеивания властей, обличения пороков, призыва к борьбе и т.д. 

Тем не менее, можно не сомневаться, что думающие люди золотого века русской литературы смотрели и выше и глубже, чем кажется на первый взгляд. Под событийным покровом пушкинских тонких и мудрых произведений-притч они открывали то, что действительно занимало сердце и ум Пушкина. И эти люди, как весьма влиятельные в русском обществе, хотя и не публиковались в критических журналах, формировали отношение к великому писателю. Многие просто чувствовали глубину пушкинских творений, их гениальную простоту и цельность, но не пытались выразить эту оценку в форме ясной и позитивной критики.  Остальным приходилось соглашаться, отыгрываясь на мелочах. 

Попробуем и мы взглянуть на великое творение гения Пушкина свежим взглядом, не засоренным нагромождениями «авторитетных» критик позапрошлого века.

Но сначала…

Изложение событий, описанных в романе.

Изложим события романа согласно общепринятой фабуле. События в романе происходят, по поверхностному ощущению, в течение от полутора до трех лет. Молодой  Дубровский узнает о болезни отца и угрозе потери родового имения, бросается из Петербурга на родину, застает отца недалеко от могилы, умирающего на его руках; движимый праведным гневом к обидчикам родителя и к любителям неправедной наживы, он сжигает свой дом, в котором погибают

Это изображение имеет пустой атрибут alt; его имя файла - встреча.jpg

непрошенный гости – исполнители злой воли местного богача, отнявшего у Дубровского имение и погубившего отца; Дубровский скрывается с верными ему людьми в лесу и превращается в российского Робин Гуда или Ринальдо Ринальдини, справедливого разбойника; он грабит зарвавшихся богатеев, вороватых приказчиков, обманывающих своих господ; лукавым и злым становится неуютно и страшно в губернии, а честным и смелым ничего не грозит;

Дубровский планирует отомстить своему главному обидчику помещику Троекурову, кружит вокруг его дома, планируя поджог, но влюбляется в его дочь и ради нее прощает Троекурова; воспользовавшись случайно встречей с мусье Дефоржем, он под видом француза-учителя появляется в их доме; распоясавшийся самодур пытается подшутить над «мусье», как раньше шутил с трусоватыми гостями, но Дубровский не из робкого десятка; он являет самообладание и смелость, убив напавшего на него медведя из маленького пистолета, и завоевывает симпатии

Маши и даже самого Троекурова; после наказания помещика Птицына, одного из обидчиков отца,  разоблаченный Дубровский вынужденно скрывается из имения Троекурова;  Марья обещает в случае опасности прибегнуть к его помощи; случай вскоре является: сватовство престарелого князя Верейского; мольбы дочери к отцу не спасают ее, но девушка призывает на помощь Дубровского; Дубровский останавливает со своей командой карету с обвенчанными по дороге в имение князя, но Марья Кириловна, хотя и не произносившая клятву верности, во время обряда бракосочетания, уже сломлена и покорилась судьбе; Дубровский ранен князем, но по просьбе Марьи Кириловны оставляет князя живым и отправляется в лес; вскоре появляются солдаты, происходит сражение; Дубровский, в очередной раз явив бесстрашие, убивает офицера и решает ход сражения; не видя смысла продолжать образ жизни разбойника, с разбитым сердцем, Дубровский решает покинуть родные места, напоминающие ему о его трагической любви, распускает отряд и покидает Россию.   

А теперь изложим фабулу романа, учитывая скрытые намеки, понятные друзьям Пушкина и тем, кто был участником той великой эпохи, а затем постараемся раскрыть подробности замысла и внутренний смысл романа.

Отметим, что, по нашему мнению, роман не имеет ничего общего с приключенческой историей и является гениальным произведением Пушкина, результатом его глубоких и многолетних раздумий о событиях 1825 года, которое, чтобы избежать цензуры, было написано в форме приключенческого романа.

Действия разворачиваются на протяжении девяти или десяти лет; осенью 1821 года родители главных героев романа Владимира Дубровского и Марьи Троекуровой, бывшие сослуживцы, повздорили; более влиятельный, вспыльчивый, но отходчивый Кирилл Петрович Троекуров беззаконно отобрал имение у друга; дело длилось два года и окончилось оглашением приговора в феврале 1824 года; Андрей Гаврилович тяжело перенес оскорбление, а затем несправедливость и подвинулся рассудком; сын Андрея Гавриловича Владимир Дубровский, окончив кадетский корпус весной 1824 года, служил унтер-офицером в гвардейской пехоте,

возможно, в Гатчине недалеко от столицы или  в известном местечке будущего восстания декабристов Васильково, но время проводил в основном в Петербурге; у него собирались офицеры, входившие в одно из тайных обществ, сидели на диванах, курили трубки и в дружеской обстановке обсуждали планы преобразований в России; в один из таких вечеров в начале лета 1825 года с опозданием в несколько месяцев на  конспиративную квартиру пришло письмо, по-видимому, с указанием секретного адреса общества, явка оказалась проваленной; в письме няни сообщалось о болезни отца, о необычной декабрьской погоде 1824 года и о грозящем молодому барину разорении; Дубровский берет отпуск и прибывает в родную Кистеневку, застает еще живого отца; истек годовой  срок апелляции, к Троекурову явился судейский докончить дело и получить свою выгоду, Кирила Петрович усовестился и пожелал примириться, но его приезд в Кистеневку с миром оканчивается смертью Андрея Гавриловича; Дубровский поджигает имение и чужими руками убивает исправника с судейскими, затем уезжает; в губернии появилась банда разбойников, рождаются слухи о Дубровском, которые постепенно превращаются в легенду о благородном разбойнике; в Петербурге через месяц после отъезда Дубровского из Кистеневки случается декабрьский мятеж 1825 года; после него  Дубровского, вероятно  из-за отпуска избежавшего подозрений, переводят  в Петербург в конную гвардию, он становится офицером;  привычка к состоятельной жизни требовала расходов, а поступления из имения прекратились; Дубровский, как это практиковалось в те годы, мог закладывать и  перезакладывать крестьян, которые до переписи (ревизии) числились за ним, хотя и принадлежали по суду Троекурову; можно предположить, что рано или поздно мошенничество открылось, нужно было немедленно скрыться от следствия, где-то переждать, и затем покинуть страну;  Владимир отправляется на перекладных по почтовому тракту куда глаза глядят; глаза в таких случаях обычно смотрят в сторону родных мест, куда он и прилетает на всех парах впервые за последние три года в конце сентября 1828 года; на станции Песочное, недалеко от Покровского и Кистеневки, Дубровский встречает француза Дефоржа; направляющегося учительствовать к Троекурову, которого за давностью лет и жизнью в свете молодой Дубровский даже не сразу вспомнил; сообразив, что ему по-крупному повезло, он пользуется случаем, покупает документы француза, переодевается в личину иностранца, а мошенник и несостоятельный заемщик Дубровский проваливается, как сквозь землю; около месяца он учительствует и увлекается дочерью Троекурова Марией, в основном в расчете на богатое приданое; однажды Кирила Петрович, чтобы повеселиться запирает псевдо-Дефоржа в комнате с медведем; Дефорж не растерялся, вставил почти ручному мишке в ухо пистолет и пристрелил его, и храбростью завоевал симпатии девушки и уважение отца; во время праздника Покрова 1 октября 1828 года все общество двух губерний собирается в доме Троекурова в Покровском; многие видели Дубровского, рассказывали о нем многочисленные истории, но никто не узнал его в Дефорже; через эту очную ставку для внимательных читателей открывается, что «благородный разбойник Дубровский» – мифический персонаж; ночью Дубровский, узнав, что его сосед по комнате прячет деньги в сумочке на груди, не выдерживает искушения и грабит бедолагу; Дубровский раскрыт, ему приходится скрыться из Покровского;

перед бегством Владимир называет Марье свое имя, полагая, что открыв свое благородное происхождение, устраняет этим единственное препятствие к сердцу и руке  девушки, затем признается ей в любви, но не может склонить ее сердце; ему удается вырвать обещание обратиться к нему за защитой в крайних обстоятельствах; эти обстоятельства Дубровскому предстоит еще создать; после бегства от Троекуровых Дубровский, по всей видимости, не прекращает быть членом тайных обществ и другом многих знатных персон, которые помогают ему избегать ареста; время от времени он использует верных кистеневских крестьян, чтобы быть в курсе происходящего в имении Троекурова и держать связь с Марьей Кириловной; через некоторое время в начале лета 1829 года в соседнем Арбатове появляется князь Верейский; он знакомится с Троекуровыми, пятидесятилетнему князю понравилась красивая Марья Кириловна; девица двадцати одного –двадцати двух лет была  на выданье уже на последних сроках приличия; отец, желающий дочери семейного счастья, рад бы отдать ее за еще не старого, умного, сдержанного и состоятельного жениха; советчиком в сердечных делах князя оказался, судя по всему, Владимир, известный в офицерских кругах, заграницей и в столичном свете как умный и прогрессивно мыслящий человек; красивая жена с богатым приданым могла скрасить жизнь и решить финансовые проблемы Дубровского; загоняя, словно дичь,  Марью Кириловну в жены к князю, Дубровский рассчитывал заполучить ее себе сам; насильственный брак с князем было то единственное, по словам самой Маши, что могло бросить ее в объятия Владимира; Дубровский первый (быстрее Троекурова) узнает о сватовстве князя и назначает свидание Марье Кириловне; на свидании он пытается обольстить ее лживыми признаниями, но сердце Марьи Кириловны  не отзывается; она готова выйти за Дубровского только если будет угроза худшего – брака с князем; тогда Дубровский подучает неопытную Машу поговорить со вспыльчивым  отцом так, чтобы ненавистный ей брак стал неизбежным; Марья Кириловна, привыкшая быть прилежной ученицей Владимира, поступает в точности, как он ее научил и в разговоре с отцом угрожает обратиться за помощью к Дубровскому; смягчившийся было слезами дочери Троекуров пришел в ярость; венчание назначено; Дубровский рассчитывает, что Марья Кириловна не будет произносить согласия на брак во время обряда, чтобы затем признать брак насильственным, а венчание недействительным; Дубровский дожидается, пока все совершится, чтобы не оставить Марье Кириловне иного пути, кроме бегства с ним и лишь затем нападает на экипаж князя; Дубровский привык искать компромиссы с совестью и таковой же полагал Марью Кириловну; но Марья Кириловна  неожиданно для Дубровского смиряется с своей участью, ее чистая душа, не выносящая интриг и расчетливых схем, принимает все как есть, Бог избавляет ее от несчастья быть женой нелюбящего ее и слишком рационального Дубровского и дает ей в мужья благородного, умного и интересного князя; ее неприязнь к князю была, возможно, лишь страхом перед переменами и неизвестностью, свойственной всем привыкшим к отцовскому дому молодым барышням, засидевшимся в девицах; Дубровский ранен, он скрывается в заранее приготовленной для невесты землянке в кистеневской роще; он, наконец,   вынужден стать не виртуальным, а настоящим разбойником и возглавляет отряд, который под его руководством успешно совершает грабежи и разбои на дороге; разбои приобретают иной размах, подключается правительство и присылает войска;

перед этим зимой с 1829 на 1830 год происходит бой, Дубровский в форме офицера неожиданно появляется перед солдатами и офицером; приняв его со своего, они позволяют приблизиться; Дубровский подходит, неожиданно приставляет пистолет к груди офицера и стреляет. Сражение выиграно. Дубровский прощается с разбойниками и отбывает за границу не ранее 1830 года.

Пытаясь из очень сжатого, скупого, но емкого текста восстановить весь ход событий, мы нисколько не обольщаемся, что достигнем полного успеха. То, что неважно, Пушкин безжалостно опускает. Это уникальное свойство пушкинской прозы – она нисколько не проигрывает от того, что мы не все происходящее на страницах романа понимаем. Ведь также бывает и в жизни. Причем всегда.

Начнем с довольно скучного вопроса, сколько времени длилась вся изложенная в романе история и когда она в реальности происходила.  Это немного нелогичный подход, но необходимый, если мы хотим понять замысел писателя. Ниже приведены только самые общие сведения о датировках, максимально подробный разбор и объяснения которых приведены в конце статьи.

Датировка и протяженность во времени событий повести.

Традиционно считается, что весь роман растянулся всего на полтора, максимум, на два-три года. Мы покажем, что это не так: все действия романа продолжаются в течение девяти или десяти лет и расположены вокруг главного события той эпохи – восстания декабристов в 1925 году. 

Привязкой к временной шкале можно считать письмо няни к Владимиру Дубровскому, в котором упомянута невероятно мягкая зима 1824/1825 года: «дожди идут вот ужо друга неделя и пастух Родя помер около “миколина” дня». День Памяти Николая Чудотворца, в простонародье “миколин” день, празднуется 6 декабря по старому стилю. Значит, дожди продолжали идти в тот год до середины декабря как минимум. Вспоминаются строки: «Зимы ждала, ждала природа. Снег выпал только в январе». Необычная зима и дождливый декабрь запомнились всем современникам Пушкина. За два дня до праздника (4 декабря 1824 года) Пушкин пишет письмо брату и сестре и заканчивает его припиской: “Сижу дома да жду зимы”. Дождался Пушкин зимы в ночь на 3 января 1825 года, то есть на 16 января по новому стилю.

После получения письма летом 1825 года Дубровский оказывается в родном имении Кистеневка и после смерти отца в сентябре 1825 года отбывает в неизвестном направлении. В его прощальных словах, обращенных к дворне: «Ну, прощайте… будьте счастливы с новым вашим господином», – нет и намека на месть, желание организовать шайку из дворовых крестьян и жить разбоем. Будучи корнетом гвардейского пехотного полка, молодой Дубровский, полный честолюбивых планов и прогрессивных идей, наверняка отправился в расположение части, и, судя по дальнейшему повествованию, продолжил службу. Об этом свидетельствовала его белая фуражка, в которой он появился в Песочном через три года – почти незаметная для цензуры, но очень понятная окружению Пушкина и в офицерской среде деталь одежды. Таким образом, Дубровский оказался в самой гуще событий декабря 1825 года.

Двигаясь вперед и назад во времени от этого «миколина дня», то есть от 6 декабря (по ст.с.) 1824 года, мы сможем достаточно точно определить всю временную шкалу.

Формальный расчет показывает, что действие романа начинается осенью 1821 года. Далее, строго следуя неприметным указаниям автора, мы продвинемся вслед за событиями и попадем к указанной дате письма Орины Егоровны, а затем и далее до 1830 года.

Пушкин словно невзначай определил даты каждого значимого события в романе, и они имеют чрезвычайно важное значение для понимания замысла и содержания произведения. Было бы достаточно просто отметить их и провести табличку с расчетом. Но совершенно необходимо опровергнуть сложившийся стереотип, что Пушкин легкомысленно вставил в текст даты, месяцы, сезоны, праздники, года. Возможно, счел Пушкина поверхностным и небрежным к датам и основатель пушкинистики П. Анненков, который в своих известных «Материалах» к биографии обращает внимание на невыдержанность, как ему кажется, общего стиля повести и несоответствие времен. Отмечая, что «Дубровского» Пушкин писал всего в продолжение трех месяцев, даже карандашом, Анненков делает вывод: «Эта быстрота сочинения объясняет некоторые перерывы и отчасти романтический конец ее…».

Однако, вопреки первоначальному ощущению быстротечности, мы сможем убедиться, что роман охватывает большой период времени, и это не случайность. Пушкин вряд ли высчитывал даты, скорее он писал, чувствуя гармонию всего произведения и ясно представляя себе временную шкалу событий.

Дубровский и восстание декабристов.

«Однажды вечером, когда несколько офицеров сидели у него, развалившись на диванах и куря из его янтарей…».  Дубровский. Глава III.

«Гриша, его камердинер, подал ему письмо, коего надпись и печать тотчас поразили молодого человека». Дубровский. Глава III.

Ранее мы выяснили, что Владимир Дубровский оказался в самом эпицентре декабрьского восстания 1825 года. Каким же образом гвардейский офицер благополучно избежал проблем после поражения декабристов? Участвовал ли Владимир непосредственно в мятеже или уклонился? Был ли он участником тайных обществ? На эти вопросы прямых ответов нет, но некоторые подробности повествования позволяют нам делать более или менее реальные предположения.

После выхода из Кадетского корпуса Дубровский оказался в гвардейском пехотном полку, расположенном за пределами столицы, возможно в Гатчине или даже в Васильково Черниговской губернии. Но при этом, как многие гвардейцы, время он проводил в Петербурге в обществе офицеров, за картами, развалившись на диванах и покуривая табак из модных тогда длинных янтарных мундштуков. Из Турции через Европу появились в России сначала трубки (при Петре), а затем и диваны. Обычно курили до 1830-х годов исключительно в мужских компаниях с близкими друзьями и единомышленниками. Эту традицию доверительной беседы в тесной компании за раскуриванием табака завезли из Парижа офицеры, любители свободы и европейской моды. Одной фразой Пушкин дает намек тем, кто сам не раз сиживал на диванах и покуривал из янтарей, что Дубровский – участник тайных встреч, всегдашних посиделок, за которыми офицеры обсуждали власти и мечтали о конституции. Это был безошибочный знак, который расставлял все акценты для тех, кто знал эту атмосферу. В одном из писем своему лучшему другу Павлу Воиновичу Нащокину, тоже бывшему офицеру, Пушкин писал: «много скопилось для меня в этот год такого, о чем не худо бы потолковать у тебя на диване, с трубкой в зубах». Пушкин также несколько раз был на конспиративной квартире Южного тайного общества в Тульчине в феврале 1821 года, в августе и ноябре 1822 года, встречался с Пестелем, вел откровенные разговоры о будущем России, общался с другими деятелями Южного общества, друзьями Пестеля Юшневским, Басаргиным, Раевским. Молодые офицеры собирались на квартире Пестеля. Наверняка обстановка там была весьма схожей с описанной в романе.  В будущем восстании принимали участие в основном именно гвардейские пехотные полки, и гвардейские офицеры, в том числе удаленного черниговского полка, часто подолгу оставались в Петербурге с позволения старших товарищей.

Итак, Дубровский был участником тайных офицерских заседаний, происходивших у него на квартире. «Будучи расточителен и честолюбив», он мог брать на себя расходы, чтобы играть заметную роль. Вполне очевидно при этом, что он не афишировал место собраний, так что его немало должна была удивить надпись на конверте полученного из дому письма, указывающая на тайную квартиру. Будущие декабристы очень старались соблюдать осторожность, но все предусмотреть было невозможно. Русская конспирация в своем начале, как и вся революционная работа, требовала долгой эволюции, чтобы обрести со временем вид порядка и четкости. Письмо на тайную квартиру могли переадресовать по беспечности соратники из полка. Есть и более прозаическая гипотеза: «провалить явку» мог камердинер Гриша, когда писал письма маме Орине Егоровне, указывая для связи такой, например, обратный адрес: «Петербург, квартира Северного Общества, Дубровскому». На таких мелочах погорело не одно тайное общество в России.  Эта история могла получить известность в узком кругу, и вспоминаться уже как анекдот.  Пушкину не нужно было объяснять друзьям этот полунамек на декабристскую тему, а нам без объяснения он кажется непонятным и странным.

Поразила Дубровского, как сказано, не только надпись, но и печать. В те времена, штемпель на сургучную печать имел форму круга, разделенного на две части, в одной из которых указывался месяц буквами, в другой — день отправки письма. Письма штемпелевали на каждой почтовой станции. Как следует из повествования, письмо Дубровский получил в начале лета. Значит оно, вопреки обычаю, шло не неделю, а несколько месяцев. Такая задержка была удивительной. Возможно, письмо проделало немалый путь, например, через Петербург в место дислокации Черниговского полка и затем опять вернулось в Петербург.

То, что Дубровский, несмотря на молодость, был известен в «кругах», мы узнаем из других малозаметных деталей романа, например, из слов посетителя помещицы Глобовой, таинственного «генерала»: «Знайте, что Дубровский сам был гвардейским офицером, он не захочет обидеть товарища». Какой-то бродячий офицер, промышляющий посещением вдов и мелким рэкетом вороватых приказчиков, один из тех, по-видимому, кто был уволен со службы после восстания, слышал, что Дубровский был офицер гвардии и порядочный человек.  Вполне можно допустить, что Дубровский был личностью известной и уважаемой в гвардейской среде, несмотря на дурные слухи о нем в губернии.

Еще один эпизод. Князь Верейский, проезжая с Троекуровыми погорелую усадьбу, живо заинтересовался Дубровским: «Куда же девался наш Ринальдо?.. Не правда ли, Марья Кириловна, что было бы любопытно познакомиться покороче с этим романтическим героем?». Князь не обращает никакого внимания на какие-то там грабежи и поджоги в своем имении, о которых спрашивал его генерал. Он словно что-то знает о Дубровском, или знает его самого, и деликатно раскрывает себя перед Марьей Кириловной как интересного человека с экстравагантным кругом общения. Но неожиданно оказывается, что загадочный Дубровский выступил в неблагородной роли учителя и обворовал помещика Спицына. Князь смущается: «Верейский выслушал с глубоким вниманием, нашел все это очень странным и переменил разговор». Вся сцена описана Пушкиным без ясной цели и словно на что-то намекает: возможно, на некую связь, на знакомство и даже дружбу Дубровского с князем. Его могло смутить несоответствие рассказа Троекурова тому, что князь знал о Дубровском.

Немало характеризует конспиративные навыки Дубровского то, как он вел себя в доме Троекурова и особенно в праздник Покрова. Его обсуждали, рассказывали о нем нелепицы, представляли героем, а Дубровский невозмутимо сидел на дальнем конце стола вместе с воспитанником Сашей и виду не показывал. Несомненно, ему помог опыт скрытной жизни, привычка играть роль.

Успел ли Дубровский до мятежа доложить начальству о возвращении из отпуска либо, наоборот, из осторожности пребывал некоторое время по возвращении в полк в качестве отпускника? Из документов той поры мы знаем, что некоторые офицеры, чтобы избежать преследований, оформили отпуск с помощью покровителей прямо перед восстанием, при этом даже не выезжая с территории части. Весьма вероятно, также, что Дубровский, или его прообраз отсиделся вне расположения своего полка в Петербурге, и преследованию в последующем не подвергался. Во всяком случае, он оказался в выигрыше и попал в кавалергарды либо в егерский гвардейский полк, которые были престижнее пехотных полков.  О его новом месте свидетельствовала та самая белая офицерская фуражка, в которой он появился в сентябре 1828 года на станции перед превращением в Дефоржа – тогда летние фуражные шапки с белым верхом имели по уставу только некоторые части конных гвардейцев.

Фуражка унтер-офицера Лейб-гвардии Кавалергардского полка

Не исключено, и даже весьма вероятно, что поступил Дубровский на освободившееся место после увольнения или ареста офицеров Кавалергардского полка. Массовые перемещения офицеров по различным гвардейским полкам случились после расследования их участия в декабрьском мятеже.   Хотя Кавалергардский полк (как и два других конных гвардейских полка) оказался на стороне императора, многие офицеры не проявили должной преданности царю. Они выражали сочувствие мятежникам, не желали их атаковать, явились на площадь едва ли не во фраках и с манежными седлами, поэтому после декабря многие подпали под подозрение, а в последующем следствие выявило причастность многих гвардейских офицеров к тайным обществам. Егерский полк остался после восстания почти нетронутым – егеря отличались верноподданническим воспитанием и либеральные идеи почти не имели распространения в офицерской среде, полку благоволил Николай I.  Таков же был и кирасирский лейб-гвардии полк, расквартированный в Гатчине, недалеко от Петербурга. Поэтому из трех расквартированных рядом с Петербургом конногвардейских полков кавалергардский полк в качестве нового места службы Дубровского наиболее вероятен.

Нам и, по-видимому, Пушкину не столь уж важно, участвовал ли Дубровский непосредственно в восстании. Многие офицеры входили в тайные общества, но во время мятежа проявили осторожность. Об этом много сказано в мемуарах современников тех событий. Интересен сам нарождающийся новый класс русского общества, тот круг молодых активных людей, к которому Дубровский, несомненно, принадлежал. Их влияние на судьбу России, что они привнесли в жизнь русского общества, как на него повлияли, что изменили и какова их личная судьба, эволюция их взглядов – вот фокус, на котором сосредоточился пушкинский творческий гений при написании так называемого «разбойничьего» романа.

Считается, что идею романа Пушкину подсказал его друг Павел Воинович Нащокин. Возобладавший со временем подход к изучению произведений Пушкина, опирающийся на буквалистское изучение его переписки и воспоминаний современников, нередко мешает пониманию творчества. Это важный инструмент исследования, но не главный. Действительно, Нащокин рассказал Пушкину про благородного белорусского разбойника Островского, и Пушкин поначалу взял для своего романа героя с такой фамилией. Но как идея развилась и во что превратилась под пером писателя? У Пушкина, как творца, первоначальный толчок – лишь повод взяться за перо. А во что все превратится, он и сам поначалу не знает.

Павел Воинович Нащокин

Как ни удивительно, но в жизни самого Павла Нащокина Пушкин нашел больше интересных подробностей, послуживших фактурой для героя романа, чем в истории белорусского дворянина Островского. Павел Нащокин, картежник и дебошир, друг многих декабристов, начал карьеру на девятнадцатом году жизни унтер-офицером Измайловского лейб-гвардии пехотного полка. Затем был переведен в Кавалергардский полк, в марте 1823 года стал поручиком в Кирасирском полку.  В ноябре 1823 года он ушел в отставку по домашним обстоятельствам. Пушкин неоднократно бывал в доме друга, оставался у него ночевать, там он запросто мог увидеть его фуражки: белую кирасирскую гвардейскую фуражку, о которой мы упоминали, и зеленую пехотную.  После отставки Нащокин переехал в Москву, десять раз он становился богачом и десять раз разорялся. Таких широких натур много в то время появилось в Петербурге и Москве, неудивительно, что Дубровский, в своей реконструированной нами по мелким приметам биографии, имеет столько общего с реальной жизнью одного из пушкинских друзей.   

 К мятежу 1825 года непосредственное отношение имеет небольшое произведение Пушкина «Записки молодого человека». Оно похоже на неоконченный случайный набросок, не имеющий никакого отношения к другим произведениям Пушкина. Но в свете наших открытий о Дубровском эти записки смотрятся как часть романа, которую Александр Сергеевич не решился встроить в ткань повествования по неведомым нам литературным или вполне понятным цензурным соображениям. Действительно, в записках мы видим молодого офицера, только что закончившего Кадетский корпус и переезжающего в пехотный гвардейский полк в Васильково.  Это местечко в Киевской губернии Малороссии прославилось как место дислокации тайного «Южного общества», и где вслед за Сенатской площадью произошел мятеж. Время действия более или менее согласуется с событиями, описанными в романе. Есть мнения, что эта записка навеяна «мемориями» Павла Нащокина, которые Пушкин просил присылать ему в письмах. В литературном смысле стиль записок – это слог самого Пушкина, кусочек записок использован в «Станционном смотрителе». Исследователь Пушкина А.В. Чичерин был уверен, что это часть замысла будущего романа.

Небольшой отрывок:

4 мая 1825г. произведен я в офицеры, 6-го получил повеление отправиться в полк в местечко Васильков, 9-го выехал из Петербурга. Давно ли я был еще кадетом? давно ли будили меня в 6 часов утра, давно ли я твердил немецкий урок при вечном шуме корпуса? Теперь я прапорщик, имею в сумке 475 р., делаю что хочу и скачу на перекладных в местечко Васильков, где буду спать до осьми часов и где уже никогда не молвлю ни единого немецкого слова. В ушах моих все еще отзывает шум и крики играющих кадетов и однообразное жужжание прилежных учеников…

Про немецкую муштру молодой человек помянул не случайно, это было больной темой в офицерской среде, и желание покончить с неметчиной в армии выставлялось как одна из главных целей организации тайного «Южного общества».

Если «Записки молодого человека», как мы предположили, неиспользованный в окончательной редакции фрагмент романа, то молодой человек — это Дубровский, окончивший Кадетский корпус и отправленный корнетом гвардии в Черниговский полк. Имеются небольшие нестыковки дат в «Записках» и романе: например, выпуск из Кадетского корпуса корнета Дубровского произошло, вероятно, в мае 1824 года, а не в мае 1825 года, как указано в “Записках”. Возможно, Пушкин в последующем несколько изменил план романа и «отправил» Дубровского в Васильково на год раньше.  Это помогло уместить многие важные для героя события жизни в сжатые сроки –  между «теплой» зимой с 1824 на 1825 год, послужившей временным маркером, и центральным событием в жизни всей России того времени, на которое невозможно было дать прямого указания из-за цензуры.

Как сложилась жизнь и куда направилась энергия прогрессивных образованных людей, бывших декабристов и всех, кто им сочувствовал после подавления восстания? Пушкин внимательно наблюдал за переменами в обществе, где все большее значение получали деньги. Во Франции, да и в целом по Европе, активная молодежь стремилась, как сказал Дефорж, «пуститься в обороты». И в России идеи свободы, равенства и братства постепенно отходили на второй план. Интерес проявить себя сместился в область свободного творчества, буржуазных свобод и предпринимательства. Дворянство активно капитализировало свои имения, закладывая их и получая капитал.

Перемены в обществе не могли не отразиться на героях романа. Мы вновь видим Дубровского в возрасте двадцати трех лет, его второе появление на станции Песочное недалеко от Покровского и Кистеневки произошло осенью 1828 года, то есть через три года после декабрьского мятежа 1825 года.

Его вид так переменился, что смотритель не сразу узнает его, и вспоминает только после намека.   Скромный молодой барин преобразился в решительного офицера, привыкшего раздавать команды. Бравурный вид, офицерская форма, слуга, тройка лошадей, чемоданчик, полный ассигнаций – все говорит о довольно благополучной жизни Дубровского в это время.

Если Дубровский служил в гвардии, то кто же тогда был главарем шайки разбойников?

Есть в романе интересная деталь, несколько проливающая свет на этот вопрос. Спорадические и незначительные грабежи были тогда обычны в провинции. После ссоры Андрея Гавриловича с Кирилой Петровичем покровские крестьяне решили покрасть лес Дубровских.

Дубровский был отменно сердит, прежде сего никогда люди Троекурова, известные разбойники, не осмеливались шалить в пределах его владений, зная приятельскую связь его с их господином.

И еще:

Слух о сем происшествии в тот же день дошел до Кирилы Петровича. Он вышел из себя и в первую минуту гнева хотел было со всеми своими дворовыми учинить нападение на Кистеневку (так называлась деревня его соседа), разорить ее дотла и осадить самого помещика в его усадьбе. Таковые подвиги были ему не в диковину.

Как видим, покуражиться или поставить на место «зарвавшихся» помещиков было генералу не в диковинку. Его крестьяне и сами могли пограбить соседей – с появлением слухов о Дубровском это стало еще легче, все списывалось на него.

Грабили и бывшие крепостные Дубровских: то скотины несколько голов угонят, то сарай сожгут, то проезжий экипаж остановят (рядом проходил почтовый тракт).  Вообще, с постепенным развитием товарного рынка в первой половине 19 века, участниками которого являлись помещики, часть необходимых в хозяйстве товаров покупали за деньги, вырученные в том числе и от экспорта. А вот мелкие сделки, которые проводили сами крестьяне, имели чаще всего форму неденежного обмена. Крестьянам без помещика или его управляющего невозможно было приобрести некоторый инвентарь, скобяные изделия, ткани и другие товары, которые продавались в городе за деньги. Кроме того, без барина все хозяйство постепенно приходило в упадок. Покровские же могли и землицу прихватить под сев, и рощу слегка попользовать на лес и дрова, так что кистеневским и на пропитание со временем могло не хватать. Приходилось кистеневцам необходимое добирать грабежом в отсутствие «кормильца», как часто называли крестьяне помещика. Разбойничали больше от нужды – вот и причина всплеска грабежей, которые еще многократно приумножались слухами. Все в губернии знали, что разбойники обитают в кистеневской роще, но никто не осмеливался там наводить порядок. Роща и все имение Дубровских с некоторых пор принадлежало Троекурову, а его все боялись. Местные предпочитали дать крюк, но объехать воровскую рощу.

Итак, периодически грабежи случались в губернии сами собой, безо всякого пришлого «Ринальдо». Их всплеск после пожара Кистеневки удобно было относить на Дубровского, давая пищу сплетням и застольным пересудам.

В пользу этой версии говорит и то, что разбойники ни разу не тронули «ни единого сарая, не остановили ни одного воза» в Покровском. Все легко объясняется тем, что кистеневцы и покровские были друг у друга кумовьями, вместе справляли праздники, ходили в церковь. Если раньше втихаря и потравливали луг или крали пару деревьев из леса, то последнее время даже и на эти мелкие шалости в отношении троекуровских дубровские не решались, лишившись защитника в лице барина. Грабежи же совершали по нужде, а не из мести, как могло быть, если бы ими верховодил Дубровский.

Таким образом получает объяснение странный факт, которому вся губерния дивилась: единственное имение, которое не подвергалась набегам банды Дубровского, было Покровское. Кирила Петрович этим бахвалился, представляя всем, что разбойники его побаиваются. Никто, конечно, не верил – неужели отважный Дубровский боится Троекурова? Всем казалось, что Дубровский должен в первую очередь грабить обидчика отца. Этот «непонятное уважение» Дубровского к Троекурову выбивалось из красивой легенды.  Все ждали, что получит свое и Троекуров, но со временем все вынуждены были признать странный факт, не имевший, казалось, объяснения.

Кроме разбойничьей рощи губернию пугали несколько троек лошадей, которые носились по дорогам и наводили ужас, жгли помещичьи дома, «грабительства, одно другого замечательнее, следовали одно за другим». Если эти известия, упомянутые сразу за пожаром и гибелью судейских в имении Дубровских, не были непомерно раздуты слухами, то следует признать, что кое-кто из наиболее отчаянных кистеневцев, вроде кучера Антона и кузнеца Архипа, могли пуститься и в более серьезные дела, и сбиться в разбойничьи шайки. Эти шайки по всей России могли пополниться после случившегося в те же дни мятежа на Сенатской площади бежавшими от преследования солдатами и офицерами гвардии. Но на тот момент и вплоть до 1928 года, если и был у них опытный в военных делах атаман, то это был не Дубровский.

Двадцатилетний Дубровский был еще слишком молод и не столь решителен, и даже иногда застенчив. Максимум, на что он был способен, ясно из его слов в самый момент его душевной скорби и отчаянной ярости:

Завтра должен я буду оставить дом, где я родился […] Нет! Нет! Пускай же и ему не достанется печальный дом, из которого он выгоняет меня.

Здесь нет ни жажды убийства, ни иной мести, а лишь бессильная злость на всесильного соседа.

Вот еще одно свидетельство против атаманства Дубровского. Владимир в 1928 году в сентябре поселился в доме Троекуровых.

Прошло около месяца… Во все это время Дубровский не отлучался из Покровского, но слух о разбоях его не утихал благодаря изобретательному воображению сельских жителей, но могло статься и то, что шайка его продолжала свои действия и в отсутствие начальника.

Наконец, еще одно косвенное, но вполне убедительное доказательство. После неудачного нападения на карету князя Верейского и его венчанной супруги осенью 1829 года прошло несколько времени. Мы видим, что раненого Дубровского поначалу окружали оборванцы. Разнообразие одежды выдавало в них разбойников. Караульный возле пушки латал одежду, «владея иголкою с искусством, обличающим опытного портного». Неожиданно появились солдаты, около ста пятидесяти человек, случилось сражение. После сражения правительство обратило серьезное внимание на банду, были собраны сведения… Зная, как все «быстро» делается в России, можно не сомневаться, что времени прошло немало. Разбойники приобрели приличный вид. Дубровский в своей последней речи обращается к ним так:

Вы разбогатели под моим начальство, каждый из вас имеет вид, с которым безопасно может пробраться в какую-нибудь отдаленную губернию и там провести остальную жизнь в честных трудах и изобилии…

Предшествовавшие четыре-пять лет, как видим, для разбойников были не столь удачны. Очевидно, что Дубровский незадолго до сражения с солдатами взял на себя руководство, скорее всего после вынужденного бегства из Покровского.

Есть совсем немного фактов, которые могли бы служить в пользу традиционной версии. Например, единственные слова, которые дают повод думать, что Дубровский мог когда-либо в будущем еще иметь встречи с кистеневцами, были такие:

Дубровский сел с Гришею в телегу и назначил местом свидания Кистеневскую рощу. Антон ударил по лошадям, и они выехали со двора.

Для чего назначил и встречался ли? Ответа нет. Но прощался с ними Дубровский как будто навсегда:

Ну, дети, прощайте, иду куда Бог поведет.

Похоже, что роща была условленным местом на некий непредвиденный случай, который и случился через несколько лет.

Так или иначе, ущерб для губернии от разбойников был не столь велик и с лихвой покрывался удовольствием от сплетен. Да и всеобщая любовь к главарю шайки вряд ли была возможна, если бы он сколь-нибудь значительно потрепал кошельки местной знати. С приходом в рощу реального, а не мифического Дубровского поздней осенью 1929 года, после его неудавшейся женитьбы на Марье Кириловне Троекуровой, масштаб разбоя стал совершенно иным (об этом и сам Дубровский сказал в своей прощальной речи), так что мириться с этим стало невозможно. Стали жаловаться в столицу, и правительство направило войска.

Ограбление помещика Спицына, кажется, также говорит в пользу того, что Дубровский был опытный разбойник. Но как будет видно из дальнейшего, это дело было исключением, которое только подтверждает правило. При том, это был первый случай, когда жертва обратилась в полицию, указав на Дубровского как реального преступника.  До этого случая, как мы знаем, приметы Дубровского были известны исправнику только со слов крестьян и в самом общем виде: «лицом чист, бороду бреет, волосы русые, нос прямой».

Возможно, что славой Дубровского пользовались некоторые из уволенных после переворота офицеры, не имевшие средств к существованию. Но они скорее из породы «великих комбинаторов», чем разбойников, и пробавлялись рэкетом, запугивая вороватых приказчиков и столоваясь у офицерских вдов. О таком персонаже мы узнаем от помещицы Глобовой. Из той же истории видно, что немалая часть «замечательных грабежей» приходится на долю нечистых на руку управляющих, списывавших украденное на Дубровского.

Появление на сцене «великого комбинатора».

История, рассказанная помещицей Глобовой, просто замечательная. Анна Савишна отправила с приказчиком своему отпрыску, офицеру гвардии, на содержание 2000 рублей. Вечером приказчик возвращается ободранный и без денег с рассказом, что ограблен самим Дубровским, но не повешен по милости последнего. Через пару недель приехал к барыне генерал, в усах и бороде, представился другом покойного мужа. За угощением, как водится, разговорились о Дубровском. Генерал, узнав горе хозяйки, нахмурился и вступился за честь Дубровского:

Дубровский нападает не на всякого, а на известных богачей, но и тут делится с ними, а не грабит дочиста.

Хозяйка отдала приказчика в руки генерала, деньги быстро нашлись. Те ли это  были деньги или украденные раньше – неважно. «Генерал» отобедал и увез с собой приказчика, которого нашли на следующий день «привязанного к дубу и ободранного как липку».

Здесь в кратчайшем сюжете целая комедия, рассказанная с удивительным тонким юмором Пушкина. Сейчас трудно сказать, как много офицеров по подозрению в нелояльности было уволено после декабрьского мятежа 1825 года, но не исключено, что много таких разъезжало по империи, столоваясь у вдов своих бывших сослуживцев, тем или иным способом изыскивая возможности поправить финансы и протянуть до следующего случая. Такой «великий комбинатор», по-видимому, и явился к помещице Глобовой, чтобы совершенно «законно», под покровительством хозяйки, заняться в ближнем лесу мошной приказчика, нисколько не опасаясь преследования властей. Его легенде про «сослуживца покойного мужа» офицерская вдова и мать офицера не поверила. Чутье ее не подвело, так или иначе она разглядела, что генерал ненастоящий, а больше похож на разбойника. А кто в губернии разбойник, да еще добрый? Конечно, Дубровский!

В общем, наш герой был нужен и выгоден буквально всем.

Очная ставка

Уж совсем весело Пушкин смеется над провинциальным сериалом о благородном главаре разбойников в той эпической сцене, когда почти вся знать губернии собралась на праздник в Покровском. Кирила Петрович заводит за столом любимую тему: «А что слышно про Дубровского? Где его видели в последний раз?» Вот уж три года, как во время застолий главным блюдом подается та или иная история о встрече с Дубровским.

Дубровский оказался на празднике Покрова на виду всего местного общества. Троекуров представил его гостям как француза Дефоржа и храбреца, убившего медведя, и все обратили на него пристальное внимание. Женщины в восторге, гости с изумлением посматривают на него, вечером он танцует больше всех, между всеми отличается, барышни выбирают его – он звезда программы.

Итак, на празднике у Троекурова его видели все почтенные, состоятельные и не очень, люди близлежащей округи двух соседних губерний. Александр Сергеевич любит, оказывается, такие красивые художественные решения.   А ведь эта сцена – очная ставка! Свидетелями для опознания приглашены все, кто мог пострадать от Дубровского, будь он разбойником. И преступник никем не узнан! Что это значит? Что ни в одном грабеже Дубровский не участвовал.   Поэтому Дубровский и сам спокоен, не боится случайно встретить среди гостей жертву: он знает, что никого не грабил.

Если кто-то скажет, что Дубровский грабил в маске и потому не был узнан, ответим – нет, легендарный Дубровский, если и грабил, то с открытым лицом. Все говорит об этом. Вот помещица Глобова, например, когда там же за столом поведала, что Дубровский открыто явился к ней в генеральском мундире, никто из гостей не воскликнул: «Как? разве он был без маски? Он от вас не прятался? Вы его узнали в лицо?»  И станционный смотритель, увидев Дубровского, не удивился, что он совершенно открыто разъезжает по тракту и не прячет лицо. Супруга его очень хотела увидеть Дубровского, но не успела как следует разглядеть. И она не удивилась, что Дубровский не скрывал лица, хотя, конечно, знала все сплетни о грабежах в подробностях. Из рассказа приказчика помещицы Глобовой, пусть и придуманного, видно, что Дубровский от него не прятал лица. Нигде мы не находим, чтобы было обычным для Дубровского, или лучше сказать Лжедубровского, грабить в маске. Дубровский бесстрашен, никого не боится и ни от кого не скрывается – вот общее о нем мнение. Единственное исключение – нападение в полумаске на экипаж князя Верейского. Но о нем будет сказано отдельно.

Так что, трезво поразмыслив, мы придем к единственному верному заключению, что Дубровский не прятался по землянкам в лесах, не участвовал в набегах, а служил в столице в гвардейском полку и его в лицо никто из провинциалов не знал до появления Дефоржа в Покровском.

Что побудило Дубровского через несколько лет спешно прибыть в Песочное? Когда и в связи с чем Дубровский оказался в розыске?

Попытаемся ответить на, казалось бы, легкий вопрос: с каких пор и по какому обвинению Дубровского разыскивают власти?

В логике разбойничьего романа ответ очевиден –  с конца 1825 года как главу разбойничьей шайки, а также по подозрению в убийстве приказных, погибших при пожаре его имения. Во всяком случае сам «Троекуров приезжал на другой же день на место пожара и сам производил следствие», потом послал подробное донесение губернатору, и дело завязалось.  Но на уровне губернии дело шло ни шатко, ни валко, так что Кирила Петрович при каждой вести о грабительстве «рассыпался в насмешках насчет губернатора, исправников и ротных командиров, от коих Дубровский уходил всегда невредимо». Скорее всего не были совершены необходимые в таких случаях процедуры по розыску, власти не имели ни примет Дубровского, ни свидетельских показаний. Можно сказать, что дело совершенно затухло, перешло в область исключительно слухов и официально перестало кого-либо интересовать.

Но затем года через три неожиданно произошли резкие перемены в деле Дубровского.

Действительно, поджог барского дома и гибель судейских случились в 1825 году. Тогда Дубровскому было 20 лет. Это мы знаем из воспоминаний Дубровского по дороге в Кистеневку: он «был привезен в Петербург на восьмом году своего возраста» и после того «двенадцать лет не видал своей родины». На обеде в праздник Покрова в доме Троекурова исправник зачитал «приметы Владимира Дубровского, составленные по сказкам бывших его дворовых людей». В бумаге было написано, что от роду ему 23 года.  Но это означает, что показания взяты были через три года после тех трагических событий и никак не могли быть в связи с ними! Что же заставило власти шевелиться и начать новое расследование спустя столько лет, да еще проводить допрос бывших дворовых Дубровского в самом логове этих разбойников? Из местных реалий это выглядит совершенно необъяснимо. Как видим из бесед на праздник в доме генерала, где собралась вся образованная и благородная публика, никаких особенных происшествий в губернии в связи с Дубровским давно не было. Все шло, как обычно. Потому неизбежно приходим к выводу, что розыск и новое дело могли быть спущены из Петербурга.

Это заставляет нас повнимательнее присмотреться к стремительному приезду Дубровского в Песочное, что мы и сделаем позже.

А пока примем за основу версию о том, что дело Дубровского было открыто в столице и постараемся поточнее определить время, когда он был объявлен в розыск. Для этого сделаем небольшое отступление.

Для современного читателя имя Владимир самое обыкновенное. Но до второй половины XIX века оно было редким, почти не встречалось. Это имя изначально языческое, а церковь столетиями боролась за то, чтобы младенцев нарекали именами христианскими. Только со второй половины века среди дворянства появилась мода называть сыновей именами древнерусских правителей. Необычное тогда имя сына характеризовало Андрея Гавриловича как весьма ершистого и своеобразного человека, который смог настоять на своем. Обычно имя давал сам священник, выбирая из святочного календаря имя святого, день памяти которого приходился на крещение младенца. По уже указанным причинам в святках 19 века могло быть только имя князя Владимира равноапостольного, память которого приходится на 15 июля (ст.с.). Если день крещения младенца не совпал бы в точности с этой датой, то даже при большом желании отца священник дал бы другое имя, более «христианское». Крестили младенцев в возрасте до месяца, но обычно на восьмой день, так что дата рождения Владимира Дубровского попадает на середину июня –  первую декаду июля 1805 года, но скорее всего он родился 7 июля.

Можно не сомневаться, что читатели Пушкина обратили внимание и на редкое имя, и на даты. В России все события, так или иначе, относили к православным праздникам: родился на Покров, умер в “миколин” день, венчались в Татьянин день, начинали сенокос в Петров день и т.д. И сам Пушкин не был невнимательным к церковному календарю, и некоторые события в романе по обычаю того времени упомянуты в связи с праздниками.

23 года Владимиру исполнилось в середине лета 1828 года, а уже к 1 октября у исправника на руках была бумага с допросом крестьян. Если бы он сделал дознание раньше лета 1828 года, то и возраст был бы указан 22 года. Тогда перед гостями Троекурова, он бы непременно отметил, что Дубровский теперь на год старше, чем значится в бумаге. Но и он, и Кирила Петрович настаивают на возрасте 23 года. Первый раз за столом, когда Кирила Петрович еще до исправника сказал:

Я помню его ребенком […] ему не тридцать пять, а около двадцати трех,

и исправник подтвердил:

Точно так, ваше превосходительство, у меня в кармане и приметы Владимира Дубровского. В них точно сказано, что ему от роду двадцать третий год.

Еще один раз Кирила Петрович сам зачитал бумагу с приметами, когда исправник приехал арестовать Дефоржа:

Покажи мне твои хваленые приметы. Гм, гм, двадцать три года…

Возраст было единственное, что он озвучил. Трудно поверить, что Пушкин, весьма скупой на пространные речи, тем более на повторы, такое внимание уделил возрасту Дубровского случайно.

Некоторые мелкие детали подтверждают наше предположение и еще более точно указывают на начало розыска.

Станционный смотритель в Песочном не сразу узнал в бравом офицере того молодого застенчивого барина, который три года назад приехал к больному отцу. Но Дубровский напомнил:

Разве ты меня не узнаешь?

Смотритель его вспомнил, и «когда коляска уехала, обратился к жене с восклицанием:

Пахомовна, знаешь ли ты что? Ведь это был Дубровский.

О розыске власти сообщали прежде всего на перегонные станции, а за недоносительство полагалась тюрьма. Но как беспечна жена смотрителя и он сам!

Смотрительница опрометью кинулась к окошку, но было уже поздно: Дубровский был уже далеко. Она принялась бранить мужа: “Бога ты не боишься, Сидорыч, зачем ты не сказал мне того прежде, я бы хоть взглянула на Дубровского, а теперь жди, чтобы он опять завернул. Бессовестный ты, право, бессовестный.

Пахомовна ждет, что он еще когда-нибудь завернет, и нисколько не заботится, чтобы муж сообщил властям.  Из сказанного ясно, что станционный смотритель не имел на тот момент бумаги на розыск Дубровского.

Дубровский прибыл в Дом Троекуровых сразу со станции и до праздника Покрова 1 октября пробыл там три недели. Через несколько дней после праздника он признается Маше: «Эти три недели были для меня днями счастья». Значит, на станции он был не ранее первой декады сентября 1828 года. Итак, вот что имеем. До начала июля, а возможно и до самого приезда в Песочное, Дубровский в розыске не значился.  Официально губернские власти не могли обвинить его в разбое на основании слухов, а столичные власти вообще не интересовались мелкими грабежами в провинции и обратили внимание на беспорядки в губернии только зимой 1829/1830 года, когда они приобрели другой размах.  Дубровский служил в эти годы в престижном столичном конном гвардейском полку и имел отличное алиби, так как вряд ли мог совмещать службу с набегами на помещичьи усадьбы в тысяче верст от Петербурга. Следовательно, до определенного времени Дубровский ни от кого не прятался и мог спокойно разъезжать по почтовому тракту на перекладных. Разбойником же, и более того, благородным разбойником, считало Дубровского губернское общество, причем в основном его прекрасная половина и, вдобавок, небескорыстно – телевизии не было, а разбавлять пресные ужины чем-то острым было нужно. Вот и забавлялись разбойничьими историями по вечерам.

Наконец, мы можем приступить к выяснению причин, побудивших Дубровского столь стремительно явиться на станции в Песочном. Пушкин уделил этому эпизоду целую главу XI.  Вот как он описывает появление Дубровского:

Чу, так и есть! Вон скачут. Э-ге-ге, да как шибко; уж не генерал ли?\ – смотрит в окно и восклицает смотритель.

Коляска остановилась у крыльца. Слуга соскочил с козел, отпер дверцы, и через минуту молодой человек в военной шинели и белой фуражке вошел к смотрителю […]– Лошадей, – сказал офицер повелительным голосом.

Дубровский спешит и явно выражает нетерпение: ожидая смены тройки «стал расхаживать взад и вперед по комнате». Требуя лошадей, он ведет себя привычно, как и подобает офицеру, часто перемещавшемуся по делам службы. Но на требование подорожной словно сбивается, вспоминает, что на сей раз он частным порядком: «Нет у меня подорожной. Я еду в сторону…» и понимает, что эти объяснения не годятся. Что же делать? Находчивый ум подсказывает обратиться к репутации, которая странным образом обрелась у него среди жаждущих романтики провинциалов: «Разве ты меня не узнаешь?». Смотритель, конечно, за эти три года изменился меньше Дубровского. Но и он вспомнил барина, о котором ходили теперь такие толки по всей губернии. Находка Дубровского сработала: «Смотритель засуетился и кинулся торопить ямщиков».

Самое время вспомнить о чемоданчике с ассигнациями.

Если Дубровский не атаман разбойников, то откуда у Дубровского деньги в чемоданчике?

Разве знаменитый разбойник не должен иметь большой чемодан, в котором он хранит отнятые у злодеев богатства, чтобы пустить их в будущем на благородные дела? Обывателю кажется это несомненным. Пушкин, словно подсмеиваясь, забрасывает наживку, которую воспитанный на французских романах читатель или читательница тут же схватывает, проглатывает без всякого рассуждения и уже не сомневается, рисуя в уме образ благородного рыцаря. Как это в духе незатейливой романтической прозы той эпохи: скромный неприметный дворянин, попав в жестокие обстоятельства и испытав несправедливость, показывает твердость духа, преображается в воина, обретает опыт в сражениях. И деньги сами плывут ему в руки, но они для него только средство, чтобы достичь цели и наказать негодяев. Или так: один из борцов за свободу, член офицерского братства после поражения восстания не покоряется и с риском для жизни отстаивает справедливость.

Но в жизни все не так. Чемоданчик с ассигнациями грабежом помещичьих дворов и конюшен не собрать и за всю жизнь.

Дубровский, как это все более и более становится ясным, не разбойник, а если бы и был таковым, то остался бы все равно бессребреником. Иное было бы фантазией, а Пушкин, как мы разобрались, написал серьезный роман о своих молодых   предприимчивых и деятельных современниках, а не романтическую историю. Но если это повествование о реальной жизни, тогда возникает вопрос: где же безземельный дворянин и бедный офицер мог взять полную шкатулку ассигнаций? Вот ведь, что мы читаем:

молодой человек в военной шинели и белой фуражке вошел к смотрителю, – вслед за ним слуга внес шкатулку и поставил ее на окошко […]– десять тысяч я могу вам дать […] Он отпер шкатулку и вынул несколько кип ассигнаций.

Мы уже отмечали, что в те годы произошли драматические перемены в жизни общества. Те времена были схожи с нашими бурными историями сколачивания капиталов и разорениями. Примеры у Пушкина были перед глазами. Его друг Павел Нащокин много раз становился богатым и столько же раз все пускал на ветер. Он то в карты выигрывал, то получал наследство, то пускался в рискованные предприятия.

Что же Дубровский? У него наследства не осталось. Возможно, выигрыш в карты? Но тогда зачем стремглав нестись, словно наутек, в свой медвежий угол? Такой сюжет шел бы вразрез с жизнью.

Пушкин был мастером сказать много, упомянув, как бы невзначай, всего несколько деталей. Для нас на расстоянии почти двухсот лет некоторые вещи кажутся слишком непонятными, а для современников писателя минимальная внимательность делала повествование совершенно ясным. В обиход повсеместно входила   практика «капитализации» недвижимого имущества, продажа, залог и перезалог имений с крестьянами становились модным делом, о чем не раз писал Пушкин (например, в «Барышне-крестьянке»). Развивались буржуазные отношения, появились банки, возник легкий способ брать кредиты под залог. Всего за пару десятков лет к 1845 году доля заложенных имений увеличилась с 5% до 65%. Образ мечущегося щеголя, получившего баснословные деньги и не знающего, куда спрятаться от розыска, наверняка был на виду многих в ту пору первоначального накопления капитала. Обсуждались разорения бывших помещиков, прожигающих жизнь в Петербурге на вырученные от залога крестьян деньги, на слуху были новые разбогатевшие на удачных операциях русские и т.д. Это была эпоха накопления капитала, со всеми ее характерными чертами, которые и мы теперь знаем, так как она не раз повторялась в России.

Кроме прочего, Пушкину тема была совершенно знакома из собственного опыта.

Деревенька небогатых дворян Дубровских Кистеневка располагалась недалеко от Волги. В 30 верстах от нее и села Покровского на берегу великой русской реки располагалось имение князя Верейского Арбатово. Примерно в тех же местах, в окрестностях пушкинского имения Болдино, располагалось сельцо Кистенево с 200 душами крепостных, которое досталось Александру Сергеевичу Пушкину в наследство. Для оформления управления имением Пушкин дважды ездил в уездный суд г. Сергачева, где натерпелся в связи с разделом имения.  Отсюда, как видно, знакомство Пушкина с юридической казуистикой того времени, свидетельством чего и является выписка из определения суда, приведенная в начале романа с такой припиской: «Мы помещаем его вполне, полагая, что всякому приятно будет увидать один из способов, коим на Руси можем мы лишиться имения…».

Заклад в казну был тогда еще дело новое, на которое решались не без страха.

(Н.В.Гоголь. Мертвые души).

Свое Кистенево Пушкин заложил за 27 тысяч рублей. 10 тысяч пошло на формирование приданого для Натальи Гончаровой. Кроме как на заклад такое захолустное владение ни на что не годилось. Почему идея заложить Кистеневку не могла прийти в голову Дубровскому? Порядок денег, как видим, схож с тем, что имел Дубровский. И похожесть названий деревень вряд ли случайна. Друзья не раз, как видно, слышали от Пушкина про это Кистенево и его хлопоты с залогом, а потом перезалогом в опекунском совете. Слова «залог» и «Кистенево» в жизни Пушкина сцепились намертво. Кистеневка Дубровского одним своим названием вызывала у пушкинского круга эту ассоциацию с залогом.

Как мы помним, по решению суда деревня Кистеневка и окрестности перешли в собственность Троекурова, поэтому, формально, Дубровский не мог распоряжаться имением.  Но в те времена в банк закладывалось не имение, а прикрепленные крестьяне, имена которых содержались в ведомостях. Раз в несколько лет проводились ревизии этих ведомостей (ревизских сказок) и туда вносились новые владельцы. Поэтому в промежутке между ревизиями старый владелец мог заложить в банк или в опеку, уже проданную (или отобранную по суду) землю вместе с крестьянами и, если повезет, успеть выкупить ее до следующей ревизии, не попавшись на мошенничестве. Дубровский, как сказано в начале романа, не боялся «входить в долги». Он был достаточно авантюрного склада человек, чтобы поучаствовать в такой рискованной игре в надежде в последующем расплатиться, получив солидный выигрыш или «предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости». Со стороны же моральной Дубровский был оправдан в собственных глазах тем, что имение было отобрано у отца разбойническим образом, нечестно. Немного другой, но очень похожий вариант «честного мошенничества» с залогом крестьян по старой ревизской сказке был опробован Чичиковым в «Мертвых душах» Гоголя, сюжет которых был, как известно, подсказан Гоголю Пушкиным.

Мы находим немало косвенных подтверждений такому прочтению сюжета. Например, земля всеми считалась троекуровской, но крестьяне продолжали считать Дубровского своим барином, против чего и сам Троекуров особенно не возражал. Когда поймали сорванца Митю в саду, тот смело отвечал:

Я дворовый человек господ Дубровских. Лицо Кирила Петровича омрачилось. – Ты, кажется, меня господином не признаешь, – отвечал он. – А что ты делал в моем саду?

И еще, как бы признавая, что барин у них Дубровский:

Ага, слуга в барина, каков поп, таков и приход…

Троекуров и наказать проказника не смог, как своего крепостного, хотя и намеревался. Прибывший к Троекурову исправник вмешался после переговоров с генералом:

Барин хотел, посадить тебя в городской острог…, но я вступился за тебя и выпросил тебе прощение

Это было немыслимо, вмешиваться исправнику в суд помещика над крепостным мальчишкой за его мелкие проказы! И настолько же нелепо было помещику вместо того, чтобы всыпать плетей своему крепостному, отсылать его в острог. Как Троекуров, который ни во что не ставил исправника, мог допустить такое? Дело в том, что Троекуров пригласил исправника после того, как поймал «связного» Митю. Он рассчитывал, что через мальчишку легко будет узнать, где прячется Дубровский и схватить его. Но прибывший исправник, после того как выслушал его со вниманием, сказал наконец: «Позвольте, ваше превосходительство, переговорить с вами наедине». Обычно Троекуров не уделил бы исправнику и пяти минут, но на сей раз они пробыли полчаса, и генерал вышел с другим настроением. Митю, как сказано выше, отпустили. Что же важное мог донести исправник генералу? Как мы помним, у исправника некоторое время назад появилась необходимость начать розыск и взять показания о Дубровском. О том, чем вызвана такая необходимость он теперь мог рассказать генералу. Никакие местные дела не переменили бы настрой Троекурова высечь мальчишку и разузнать у него про Дубровского. Так что, скорее всего исправник доложил, что Дубровским интересуются в Петербурге, и посоветовал, что хорошо бы Троекурову никак не проявлять себя хозяином кистеневских крестьян. Правительство по-серьезному заинтересовалось Дубровским только после разгрома отряда солдат в сто пятьдесят человек и убийства офицера, так что дело вряд ли касалось грабежей. Вероятнее, что розыск касался мошенничества с залогом крестьян. Исправник мог посоветовать Троекурову держаться подальше от них, чтобы не понести крупные издержки, финансовые и касающиеся репутации.

Неизвестно, когда была очередная местная ревизия в той губернии, возможно в 1828 году. Списки заложенных имений время от времени публиковались в газетах, чтобы невозможно было их перезаложить. В любом случае, Дубровский мог неожиданно погореть на рискованных финансовых операциях сомнительного свойства. Можно смело предположить, что как только новые реестры с настоящим   Кистеневки Троекуровым попали к кредитору, или стало известно, что имение раньше уже было заложено из публикации, у Дубровского запылала земля под ногами.  Он помчался с деньгами куда глаза глядят, подальше от столицы, чтобы только спрятаться в имении или где-либо еще и отсидеться.

Приказ о его розыске мог с фельдъегерем нестись за ним по пятам.  Дубровский напряжен и присматривается к каждой незнакомой фигуре. На станции он нервно ходил взад и вперед, пока не «зашел за перегородку и «спросил тихо у смотрительши: кто такой проезжий».

Дефорж оказался подарком судьбы. Мысль купить себе новое имя и облик, поработать учителем в самом безопасном месте губернии, а затем перебраться за границу с паспортом иностранца показалась Дубровскому привлекательной, и он сразу осуществил ее.

Итак, чемоданчик с ассигнациями, из которого Дубровский отсчитал десять тысяч рублей для расчета с французом, вполне объясняется не легендарными, а вполне прозаическими причинами.

Дворянин Дубровский превратился в человека подлого сословия, француза.

Дубровский – это в некотором смысле результат осмысления Пушкиным эволюции русских дворян в буржуа. Разорение, растранжиривание имущества, финансовые операции – начальные шаги на этом пути. Молодые энергичные люди не находили вкуса в службе, устали от балов, брезговали деревенской помещичьей жизнью, провинциальной скукой и мещанским бытом. Карты, женщины, вино опостылели. Чацкий, Онегин, Печорин искали, куда приложить фантазию, ум, энергию. При этом они не имели ни фундаментальных знаний, ни навыков, ни постоянного занятия. Они жаждали свободы. Этот народившийся креативный класс 19 века, который порождал, в том числе, и финансовых мошенников, а затем и воротил капитала, банкиров, промышленников и купцов. Собственно, самое начало этой эволюции декабристов увидел Пушкин, самый вектор их развития. Все пришло в движение в направлении власти денег под прикрытием благородного лозунга «свобода, равенство, братство». Пушкин не морализаторствует и не дает оценок, просто в силу данного ему дара пророчествует о конце этого пути.

Нет никакой натяжки в том, что человек благородного сословия, дворянин Дубровский без всякого укора совести превращается в безродного француза и получает возможность скрыться от преследования, безопасно отсидеться и затем что-то предпринять. Не так для провинциалов. Для Марьи Кириловны, например, «воспитанной в аристократических предрассудках, учитель был […] род слуги или мастерового, а слуга или мастеровой не казался ей мужчиною». Но несостоявшийся декабрист Дубровский внутренне уже давно был европеец, не ценящий высоко наследственные титулы и дворянские звания. Это ниспровержение традиции характерно для «современных» людей того времени, находящих свободу не в благородном происхождении, а в свободном устройстве общества, в своих талантах и предприимчивости. Свое кредо свободного разночинца Дубровский формулирует Троекурову после убийства медведя так:

я всегда ношу при себе пистолеты, потому что не намерен терпеть обиду, за которую, по моему званью, не могу требовать удовлетворения.

Принятое многими читателями суждение, будто Дубровский стал слугой с целью проникнуть в имение Троекурова и отомстить ему или ради любви, не выдерживает никакой критики. Глупо было бы сначала выложить десять тысяч ради того, чтобы проникнуть в дом Троекурова, а затем украсть деньги у Спицына, чтобы вылететь оттуда с треском.

Пушкин писал о жизни, находил в ней высокий смысл и по-настоящему сложные вопросы. А романы для барышень он высмеивал постоянно и никогда не опускался до их уровня. О мщении Троекурову Дубровский не думал и, похоже, приехав на станцию, забыл даже фамилию соседа. Могло ли быть иначе? Молодой человек, увлеченный столичной жизнью, лишь один раз за пятнадцать лет слышал его имя, а за три последних года не нашел времени появиться в имении.  Будет ли он пылать мщением к обидчику отца и помнить его? Да, Владимир в девятнадцать лет был «романтически» привязан к отцу, которого почти не знал. Но романтическое чувство ветрено и питается детской фантазией, проходя быстро и почти без следа. Вопрос Дубровского к французу на станции: «Кто такой этот Троекуров?» — это не игра и не попытка скрыть от француза знакомство с помещиком или узнать что-то важное о нем. Смешно думать, что офицер гвардии притворялся перед французом, чтобы что-то выпытать у него о Троекурове. Что француз мог сказать о помещике, которого он ни разу не видел?  Или зачем Дубровскому играть комедию перед французом, документы и имя которого он через пару минут цинично купит? Нет. Дубровский не имел никаких мыслей о мщении Троекурову! Он его просто не помнил, забыл фамилию, старая история совершенно не волновала его!

Спрятаться от всех на время и переждать – вот что ему было очень и очень нужно. Стать обычным иностранцем, пусть не высокого звания, но и не холопом, остаться свободным человеком, не теряя достоинства, надеть на себя и опробовать шкуру рядового европейца, будущего свободного парижанина, коммерсанта, как об этом мечтал Дефорж, это душа Дубровского принимала с легкостью. Встреча с французом была совершенно невероятное для него везение. Через два-три месяца Дубровский мог безопасно покинуть пределы России с документами Дефоржа. Молодая динамичная Франция, словно заново родившаяся в купели революции, была столь же привлекательна в глазах молодежи России, как Америка начала двадцатого века в глазах всего мира. Россия же угнетала своей дремучей неповоротливостью и отсутствием перспективы. 

Одно мгновение – и Дубровский делает быстрое решительное предложение.

Офицер задумался. – Послушайте, – прервал офицер, – что, если бы вместо этой будущности предложили вам десять тысяч с тем, чтоб сей же час отправились обратно в Париж

Наверняка Дубровский примеривал на себя будущую жизнь, нарисованную французом:

…в пять лет, могу скопить маленький капитал, достаточный для будущей моей независимости – и тогда bonsoir, еду в Париж и пускаюсь в коммерческие обороты,

и сравнивал ее с «этой будущностью» из российских реалий:

сказывают, […] он не церемонится и уже двух засек до смерти.

Пушкин в нескольких словах умудряется передать этот контраст. Дубровскому нравился выбор француза, хотя казался пока далеким и трудноисполнимым. 

Мы в очередной раз наблюдаем некоторую автобиографичность романа, в смысле использования деталей, знакомых автору из его собственных жизненных обстоятельств. Пушкин, как известно, не раз просился выехать заграницу. Все его друзья многажды бывали во Франции, Италии, Австрии, а Пушкин – ни разу в жизни, хотя и очень мечтал. Его желание уехать было столь мучительно, что Пушкин даже предпринимал меры к побегу, хлопотал о фальшивых документах, предоставлял справки о неизлечимых болезнях вен, аневризмах. Тоску по свободной жизни и мечты о побеге он излил в стихотворении «Узник»: «Вскормленный в неволе орел молодой…».

В январе 1824 г. он пишет брату Льву Сергеевичу о планах бегства за границу:

Ты знаешь, что я дважды просил …о своем отпуске чрез его <царя>министров — и два раза воспоследовал всемилостивейший отказ.  […] не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж. Ubi bene, ibi patria[1]. А мне bene там, где растет трын-трава, братцы. Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться...

К этому времени относится неоконченное стихотворение Пушкина:

Презрев и голос укоризны,

И зовы сладостных надежд,

Иду в чужбине прах отчизны

С дорожных отряхнуть одежд.

У Пушкина не было также денег на поездку за границу, и брат Лев Сергеевич взялся издать сочинения, чтобы раздобыть деньги. Но по беспечности совершенно затянул это дело и многим разболтал о намерении Пушкина. В одном из писем друзей встречается:

<Плетнев>думает, что Пушкин хочет иметь 15 тысяч, чтобы иметь способы бежать с ними в Америку или Грецию…

В 1826 году Пушкин довольно приблизился к заветной цели и был почти уверен, что ему не откажут в просьбе выехать по болезни, он пишет Вяземскому:

Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и …, то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его, и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница!

Пушкин был патриотом, но чрезмерный надзор, чувство несвободы тяготило его. Нет сомнений, что невыездному Пушкину трудность с пересечением границы со своим паспортом была знакома. Не исключено, что он обдумывал для себя возможность путешествия под чужими документами, и это нашло отражение в некоторых его письмах. 

Дубровский в каком-то смысле близок Пушкину – по происхождению, кругу общения, социальному статусу. Дубровский – человек его среды. Неудивительно, что и представления о мире и России у них могли быть схожими. 

Пушкинский разворот по пути в Петербург после встречи с попом.

Еще один малозаметный эпизод романа привлекает внимание своей автобиографичностью и указывает на декабрьский мятеж, как главный фокус всего произведения. Как известно, И.Пущин, друг Александра Сергеевича, член тайных обществ, незадолго до событий декабря 1825г. прислал письмо Пушкину в Михайловское с вызовом в Петербург. Не вернись Пушкин с дороги, говорил впоследствии Вяземский, «он бухнулся бы в кипяток мятежа у Рылеева в ночь с 13 на 14 декабря». Но, к счастью, по рассказам друзей, он встретил на дороге попа.  Суеверный, по мнению друзей-декабристов, Пушкин поворотил назад, так как решил, что из поездки «не будет добра». Эту встречу Пушкин мог пересказать в «Дубровском», намекая друзьям, о чем роман, и заодно сообщив им действительные причины своего поворота:

навстречу Дубровскому попался поп со всем причетом. Мысль о несчастном предзнаменовании пришла ему в голову…. – Удались от зла и сотвори благо, – говорил поп попадье

Пушкин счел злом будущий мятеж («не будет добра») и удалился от него.

Как известно, Пушкин умер настоящим христианином, исповедавшись и причастившись перед смертью. Трудно поверить, что он стал таким только на смертном одре. Весьма вероятно, что декабрьский мятеж был одним из ключевых событий в переосмыслении Пушкиным своих взглядов, в том числе и религиозных. Через несколько месяцев после мятежа Пушкин написал свое знаменитое стихотворение «Пророк». В нем он передает духовное переживание, подобное описанному в книге пророка Исайи. Позже он напишет болдинские рассказы, в которых много размышляет о Божьем промысле («Метель», «Барышня-крестьянка», «Выстрел»). Пушкинская религиозность более прогрессивными друзьями поэта могла восприниматься как суеверие. Пушкин, бывая в имении, по-видимому, не раз участвовал в литургии, при окончании которой поется псалом 33.  Вполне возможно, слова этого псалма «удались от зла и сотвори благо», хотя и услышанные от попа, были известны Пушкину раньше в авторстве пророка и царя Давида из литургии, и потому восприняты им на пути как ответ на просьбу к Богу дать знак Его воли. Напряженные переживания накануне декабрьского восстания и попытка осмыслить свое место в Божьем промысле могли быть тем перепутьем из стихотворения «Пророк», на котором решалась его жизнь. Переосмысление своего предназначения привело к выбору на перепутье судьбы будущего поэтического и пророческого служения и отказ от пути бунтаря, а толчком могли быть слова попа.

Какой путь избрал Дубровский? Прямого ответа нет. Во всяком случае, самых плохих последствий неудачного переворота для себя лично ему удалось избежать, как и Пушкину.

Но прямые параллели с делами мятежников мы видим. Дубровский сжег имение вместе с представителями нового хозяина. Так и декабристы хотели подпалить Россию под предлогом незаконной передачи власти после смерти Александра I новому «хозяину земли русской».

Эпизоды, характеризующие Дубровского как человека.

Приоткрыв событийную канву романа, спрятанную от цензуры краткостью пушкинской прозы, можем теперь посмотреть на Дубровского более трезвым взглядом. Общественное мнение, приписав ему исключительные черты и подвиги, сделало его особенной личностью и предметом любви. Причем одинаково ошиблись в Дубровском как современники Пушкина, изображенные в романе, так и цензоры, читавшие роман, да и большинство читающей публики в последующие два века. Такова сила общественного мнения и пушкинского гения.

Первоначальные сведения о Дубровском точны и откровенны:

Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости

Все сказанное писателем о Дубровском было характерно для молодых людей его времени, и часто оценивалось исключительно в положительном смысле. В глазах света расточительность была свидетельством щедрости, романтическая влюбленность – раскрепощенности, склонность к утонченной роскоши говорила о развитом вкусе. При том он был романтически привязан к отцу, «и тем более любил семейственную жизнь, чем менее успел насладиться ее тихими радостями». Первые сцены в Кистеневке располагают сердца к Дубровскому и задают весь тон отношения к нему в последующем. Но надо признать, что романтическая привязанность, столь характерная чувственным натурам образованного и благородного сословия, происходит от фантазии и подобна пару. Она исчезает также быстро и никуда, как ниоткуда берется. Отдав дань сыновним чувствам, Дубровский решительно отбрасывает сантименты и с головой погружается в бурлящую жизнь столицы.

Конечно, не может не располагать к нему его решительность и готовность действовать в любой момент. Но его расчетливость и равнодушная жестокость почти никем не замечается.

Рассмотрим несколько характерных эпизодов.

Убийство приказных.

Дубровский заперся в кабинете отца, оставив приказных пьянствовать в зале.

Итак, все кончено”, – сказал он сам себе […] пускай же и ему не достанется печальный дом […]  Владимир стиснул зубы, страшные мысли рождались в уме его

Дальше следует сцена, полная подробностей, которые словно фиксируются вниманием Дубровского, а Пушкин достает их из его ума и выкладывает на бумагу. Владимир с отвращением проходит залой мимо пьяных подьячих, упирается в передней в запертую дверь, возвращается за ключом, который лежит на столе; затем, открыв дверь, натыкается на кузнеца Архипа с топором, который почти не скрывает своего замысла в отношении непрошеных гостей. Видя готовность Архипа к убийству, Дубровский довольно цинично использует его.

На словах он журит Архипа:

… не дело ты затеял. Не приказные виноваты.

Отдав распоряжение вывести из дома всех, кроме приказных и взяв сено, он посылает Архипа отпереть будто бы второпях запертые двери в переднюю, чтобы приказные могли выбежать из горящего дома.  Дубровский, конечно, не мог запамятовать, что не запирал дверей. Это очевидно из самого характера повествования, не предполагающего ни малейшей рассеянности Владимира. Умом слегка как ребенок, Архип, обрадовавшись, молча бежит в сени исполнить свой замысел и закрывает дверь залы на ключ. Дубровский, сделав его убийцей, умывает руки и, простившись, отбывает. При расследовании дела, при всех о нем «сильных подозрениях», Дубровский остался невиновным в смерти подьячих. Вероятным убийцей и «главным, если не единственным, виновником пожара» расследование сочло Архипа.

Ограбление помещика Спицына.

Отметим, что Пушкин ключевыми датами, которые определяют расстановку всех событий романа во времени, взял два христианских праздника, особенно почитаемых в России: Покров Божьей Матери и день Николая Чудотворца. Дубровский, как мы уже отмечали, – это новый русский европеец, человек без корней. Он, не колеблясь, обокрал на Покров до нитки местного помещика Антона Пафнутьича Спицина, чего не сделал бы, пожалуй, в России и какой-нибудь закоренелый бандит. В другое время и голову бы без всякой жалости оторвали за меньшие деньги, но праздники чтили.

Ради чего Дубровский это сделал: из жадности или ради справедливости? Пушкин об этом сказал одной фразой:

«Ночуя в одной комнате с человеком, коего мог он почесть личным своим врагом и одним из главных виновников своего бедствия …». 

Далее логично были бы ожидать рассказ о том, как дворянин наказал негодяя. Сначала он мог бы открыться ему и обвинить в смерти отца, а затем… либо пристрелить, либо отпустить с презрением, либо благородно простить после покаяния. Вместо этого читаем продолжение фразы: «Дубровский не мог удержаться от искушения».  Дубровский поступил не как офицер и дворянин, но как человек низкий, как разбойник:

Дубровский не мог удержаться от искушения. Он знал о существовании сумки и решился ею завладеть

Завладеть деньгами Дубровский хотел по возможности тихо, не разбудив Спицына. Но помещик спал тревожно из страха перед разбойниками, «он чувствовал сквозь сон, что кто-то тихонько дергал его за ворот рубашки» и проснулся. Пришлось его припугнуть: «Молчать, или вы пропали. Я Дубровский» – Дубровский не раз уже пользовался своей славой разбойника. Он поначалу так был уверен в своей безнаказанности и трусости Спицына, что во время завтрака «сидел как ни в чем не бывало», когда Спицын появился в гостиной. Перед нами игрок: он решителен, слегка авантюрен, изобретателен и готов передернуть карты, пока не смотрят.

Забавный мишка.

Француз не смутился, не побежал и ждал нападения. Медведь приближался. Дефорж вынул из кармана маленький пистолет, вложил его в ухо голодному зверю и выстрелил.

Дубровский. Глава VIII.

Как мы помним, Кирила Петрович иногда развлекался с гостями, заперев их в комнате с проголодавшимся медведем, привязанным веревкой за кольцо в стене. Веревка была рассчитана так, чтобы оставался один безопасный угол, куда и забивался в конце концов перепуганный гость. Француз не испугался и пристрелил медведя. Храбрость Дефоржа поразила хозяина и всех гостей, и в Марии зародила некоторое чувство к французу. Разве может храброе сердце быть коварным? – этот вопрос, пожалуй, возникал при чтении романа у многих. В этой антиномии заключена магическая сила воздействия на публику подобных историй. Женская половина влюбляется в героя окончательно и перестает трезво смотреть на него и его поступки.

Сцена с мишкой написана так, как бы ее донес нам простоватый свидетель этой истории. Он словно подталкивает нас поверить, что француз поступил как настоящий герой и его не заботят явные нестыковки и даже нелепости рассказа. Но для нас это намек задуматься, правильно ли мы понимаем происшедшее или поддаемся навязанному мнению рассказчика.

Безусловно, Дубровский в образе француза явил решительность и хладнокровие. Но была ли им здесь явлена храбрость? Скорее, нет. Кто может всерьез поверить, что в ухо нападающему разъяренному медведю можно вставить пистолет? Это не под силу и опытному дрессировщику в цирке. Все станет на места, если мы вспомним, что медведь был ручной, один из тех, с которыми часами возился сам Кирила Петрович. Дубровский, который, в отличие от гостей, «привязался к семейству и почитал уже себя членом оного», имел сношения со всеми домашними, и вполне мог забавляться с мишками на кухне или во дворе, где они были привязаны. Да и без забав он не мог не подметить их нрава, и как с мишками бесцеремонно обходились дворовые, то впрягая их в телеги, то «подкатывая им порожнюю винную бочку, утыканную гвоздями».

Даже пострадавший от самодурства Кирила Петровича помещик Спицын, когда пришел в себя, посчитал молодого мишку скорее не страшным, а забавным: «Какой был забавник! Какой умница! Эдакого медведя другого не сыщешь». Зверь еще недостаточно подрос (большому медведю, стоящему в виде чучела на задних лапах в музее и в ухо, не дотянешься), и его еще не травили собаками. Такие подростки часто становятся на задние лапы и идут выпрашивать еду, особенно когда голодные. Если же человек убегает, то медведь инстинктивно воспринимает его как добычу и начинает преследовать и хватать лапами, кусать. Так доставалось от когтей мишки струсившим жертвам троекуровских шуток. Кирила Петрович знал повадки зверя и ничем не рисковал, но рассчитывал повеселиться.  Весь расчет Троекурова был на неожиданность, неподготовленность и невооруженность гостей. Дубровский был не трусливого десятка, он был строевым офицером, привыкшим видеть убийственную силу пули, и был вооружен двумя пистолетами.

Кирила Петрович, который не отличался большим умом и наблюдательностью и привык к определенном эффекту в отношении гостей, был на самом деле удивлен. Вдобавок он получил повод «с великим удовольствием» расхваливать француза, «ибо имел счастливую способность тщеславиться всем, что только не окружало его».

Была ли у Дубровского необходимость убивать медведя? Судя по всему, нет.  Тогда чего было больше в этом поступке: хладнокровия, жестокости или расчета на последующее впечатление? Ответить трудно, но очевидно, что эффект был потрясающим.

Убийство офицера.

В наше время более трепетно относятся к животным, чем в 19 веке. Тогда убийство зверя, даже не вызванное необходимостью, не вызвало бы возмущения. Но что сказало бы столичное или провинциальное общество, или читающая публика, если бы узнало о столь же расчетливом и хладнокровном убийстве человека? Рассказ о таком убийстве находим в самом конце повести. Описано оно так:

Рукопашный бой завязался, солдаты уже были на валу, разбойники начали уступать, но Дубровский, подошед к офицеру, приставил ему пистолет к груди и выстрелил, офицер грянулся навзничь, несколько солдат подхватили его на руки и спешили унести в лес, прочие, лишась начальника, остановились.

Опять какая-то нелепость, как и с ухом медведя. Словно бы Пушкину не хватило слов, как следует написать сцену, чтобы она не казалась невероятной! Как же возможно разбойнику, за которым пришел отряд солдат, подойти к офицеру в окружении своих солдат, не таясь, не сзади, подойти лицом к лицу, чтобы приставить пистолет к сердцу. Оказывается, Пушкин, напротив, чрезвычайно точен в словах.  Здесь видим то же бесстрашие и расчетливую жестокость, филигранное владение чувствами и знание психологии и реакций человека в неожиданной ситуации. Если и был у Дубровского необычный дар, так это способность, часто свойственная игрокам, авантюристам и мошенникам четко предугадывать поведение человека в экстремальной для него ситуации. Плюс, конечно, решительность – этого у Дубровского не отнять. Итак, офицер и солдаты пришли ловить разбойников, бесхозных крестьян с вилами. Очевидно, что они пришли не за Дубровским. Откуда-то совершенно неожиданно вышел незнакомый человек в офицерской форме, возможно, даже что-то сказал командиру и солдатам, указывая на расположение разбойников. Дубровский мог обращаться к офицеру и на французском. Они от неожиданности растерялись. Он точно не вызвал у них никаких подозрений, так, как и форма, и выправка, и речь выдавали в нем не разбойника, а дворянина. Разве мог офицер в форме быть разбойником из леса? Дубровский совершенно безопасно подходит к офицеру и убивает его в упор. Солдаты в растерянности, они не понимают, что происходит. И даже не оказывают сопротивления, не стреляют в ответ в самого Дубровского.

В те времена, когда кодекс чести не был пустым звуком, русский офицер мог убить другого офицера только на дуэли. Поведение, подобное описанному выше, рассматривалось как подлость и трусость. Воспользовавшись доверием, завалить офицера как животное, чтобы спасти свою жизнь – такое невозможно было представить!

Отношения Владимира Дубровского к Марии Троекуровой.

Любовь?  

Тема отношений Владимира Дубровского и Марии Троекуровой считается основной, вокруг нее вертятся события романа.  Некоторые полагают даже, что Дубровский нашел способ попасть в имение Троекурова, став на время французом по имени Дефорж, чтобы завладеть рукой и сердцем Марьи Кириловны.

Ранее мы выясняли истинные мотивы, приведшие Дубровского в дом Троекурова. Здесь мы еще раз убедимся, что не месть и не любовь двигали им тогда. Не исключено, что позже Владимир мог полюбить Марию, как это обыкновенно бывает после продолжительного общения с красивой девушкой. Но такая влюбленность могла ли расстаться у него с расчетом? Как мы помним, с младых лет он предполагал поправить свои финансы, ставя их выше чувства, и предвидел себе богатую невесту.

Первое свидание.

Попробуем сначала разобраться, мог ли Владимир Дубровский по-настоящему заинтересоваться Машей до своего появления под именем Дефорж в ее доме. В свой первый приезд, когда Владимир ехал берегом широкого озера мимо Покровского, он «вспомнил, что на сем самом холму играл он с маленькой Машей Троекуровой, которая была двумя годами его моложе и тогда уже обещала быть красавицей». Эти воспоминания были о времени далекого детства, после которого минули двенадцать лет. «Подъехав к господскому дому, он увидел белое платье, мелькающее между деревьями сада». Пролетев село, они вскоре въехали в Кистеневку. Дубровский застал отца совсем немощным и «не отходил от старика, впадшего в совершенное детство». Отец умер на руках Владимира. Гроб нес он и еще трое слуг. По возвращении с похорон, Дубровский, заставший непрошеных гостей в имении, заперся в кабинете, а ночью поджег дом, простился с народом и отбыл из тех мест «куда Бог поведет». Таким образом, о Маше он вспомнил мельком, а затем и времени не имел не только с ней видеться, но и думать о ней.

Прибыв на станцию Песочное, которая рядом с Покровским через три года, «Дубровский, овладев бумагами француза, смело явился […] к Троекурову и поселился в его доме». Если не считать мелькнувшего три года назад платья или игр с пятилетней девочкой, Дубровский увидел Марию впервые только в доме, когда ее позвал Кирила Петрович для перевода, и был поражен ее красотой. Но сама она «не обратила никакого внимания на молодого француза» и «не заметила и впечатления, ею произведенного на mr Дефоржа, ни его смущения, ни его трепета, ни изменившегося голоса».

Итак, Дубровский раньше не знал Маши. Но на свидании он лжет, что давно любит ее, что ради нее отказался от мести, что целыми днями искал возможность оказаться с ней рядом. Но может ли ложь быть одновременно и песней любви? Нет.

Вот его слова: «Целые дни я бродил около садов Покровского в надежде увидеть издали ваше белое платье».  Обманывая, Дубровский не замечает нелепости сказанного. Никакой незнакомец не смог бы бродить вокруг сада незамеченным. Даже в Кистеневке, где у Андрея Гавриловича было всего две гончих и одна свора борзых, собаки, учуяв подъехавших, подняли лай и, только узнав Антона, замолкли. В Покровском было много больше собак и на псарне, и во дворе. Впрочем, барышня все равно пропустила ложь мимо ушей. Но мы для себя еще раз отметим, что Дубровский жил все эти годы в столице, а не в разбойничьей роще, иначе знал бы такие мелочи и не рискнул бы ради красного словца показаться обманщиком. Он в целом был внимательным к мелочам: чтобы придать своим словам больше доверия, не забыл упомянуть мелькнувшее некогда белое платье, явно летнее, которое она в сентябре и октябре, когда он жил в ее доме, не одевала.

Владимир продолжает развивать историю тайной романтической любви разбойника, который, как мальчишка, прячется в кустах, защищая возлюбленную мысленно от неведомых врагов:

В ваших неосторожных прогулках я следовал за вами, прокрадываясь от куста к кусту, счастливый мыслью, что вас охраняю, что для вас нет опасности там, где я присутствую тайно. Наконец случай представился. Я поселился в вашем доме.

Поняв за три недели, что Маша не сможет преодолеть условности и полюбить учителя, пытается объясниться ей в новой роли – главаря разбойников. Он настаивает, что действовал ради любви, что любовь может оправдать лицедейство, превращение дворянина в слугу. «Я не то, что вы предполагаете», –  говорит он: «Я не француз Дефорж, а Дубровский».

Да, я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах. Но вам не надобно меня бояться – ни за себя, ни за него. Все кончено. Я ему простил. Послушайте, вы спасли его. Первый мой кровавый подвиг должен был свершиться над ним. Я ходил около его дома, назначая, где вспыхнуть пожару, откуда войти в его спальню, как пресечь ему все пути к бегству – в ту минуту вы прошли мимо меня, как небесное видение, и сердце мое смирилось. Я понял, что дом, где обитаете вы, священ, что ни единое существо, связанное с вами узами крови, не подлежит моему проклятию. Я отказался от мщения, как от безумства

«Кровавый подвиг», «ваш дом священ», «не подлежит проклятью» – говорит высокопарно, продуманно, с выражением! Изображает пламенную страсть, искренность и неудержимую бурю чувств, хорошо знает Машу и тонко чувствует, что барышня живет по большей части в придуманном мире и витает в фантазиях. Он их подрисовывает, словно искусный декоратор.  Пытается льстить ее сердцу: она прекрасна, она любима, она спасла отца! Никого из петербургского общества слова Дубровского не сбили бы с толку. Но не так смотрят в провинции, тем более Маша, библиотечная затворница. Ее ум он мог, пожалуй, обмануть, но сердце Марьи Кириловны не слышит и молчит, оно чувствует фальшь. Оно не радо обманываться, как сердце столичных кокеток.

Обратимся к восприятию романа современниками Пушкина. Почему не всем его читателям была очевидна вся эта ложь? Литература той поры была большей частью наивна. Предполагалось, что герои романов говорят правду. Умные и тонкие читатели давно бросили чтение романов, но если и читали, то на слащавые речи и объяснения в любви не смотрели критически, относили на счет неизбежных недостатков литературы как таковой – по-другому никто не писал. Если кто-то из героев лгал в романах, то автор снабжал его слова той или иной подсказкой. Этого ждали и в данном случае. Но подсказок нет. Пушкин полностью избегает этой пошлости, уважая читателей и предоставляя им право самим разбираться, где ложь, где правда. Не все были готовы к таким революционным переменам в литературе, поэтому привычно снисходительно отнеслись к чрезмерной высокопарности героя – ведь перед ними разбойничий роман!  Литературного открытия Пушкина в результате не заметили, пока он не написал «Евгения Онегина».

Вспомним «забав и роскоши дитя» Онегина. Если бы он или ему подобные не прочли в романе, а услышали все сказанное Дубровским Маше в реальной жизни, разве не сочли бы Дубровского обычным обольстителем?  Дубровский, как видно, был гением «науки страсти нежной» не меньшим, чем Онегин.

Итак, если мы подойдем к роману с высокой меркой, то увидим, насколько лицемерны и слащавы, приторны, циничны, расчетливы все речи Дубровского, обращенные к Марье Кириловне, его любовные признания словно выучены из пошлых романов. Только прислушайтесь. Пушкин очень тонок, и прекрасно передает словами этот смрад расчетливого обольщения.

Теперь скажем о цели свидания и в чем состоял расчет Дубровского.

Очевидно, Дубровский знал заранее, когда за ним прибудет исправник, и назначил свидание на 7 часов, точно на время его приезда. Хотя мог бы, кажется, назначить другое время. Но все у него было рассчитано едва ли не по секундам. Выставленная заранее стража подтвердила свистом, что прибытие полицейского было ожидаемо и состоялось в назначенный срок.  От Маши, зная ее простоту, он не скрывает своей осведомленности и с первых слов объявляет: «Обстоятельства требуют … я должен вас оставить […] Сегодня я получил известие, после которого мне невозможно далее здесь оставаться. Я расстаюсь с вами сегодня… сей же час…».

Дубровский ежедневно занимался с Марьей Кириловной музыкой, чтением, прогулками. Он видел томление ее, знал, что в сердце ее уже зародилось к нему чувство. Но ее поведение сдерживалось воспитанием, ум властвовал над ней более сердца. Убедившись, что Марья Кириловна никогда не примет предложение от слуги, Владимир открывает ей, что он дворянин. Далее следует признание в любви, закончившееся словами: «Думайте иногда о Дубровском. Знайте […], что душа его умела вас любить, что никогда…». Свист прервал его, он замолк, «схватил ее руку и прижал к пылающим устам». Очевидно, он ждал ответных чувств, слов. Ведь препятствие разрушено! Он в ее глазах уже не тот человек, «который по состоянию своему не мог надеяться когда-нибудь получить ее руку». Но Марья Кириловна молчала.

Дубровский начинает вымогательство: «Простите… минута может погубить меня». «Марья Кириловна стояла неподвижно, Дубровский воротился и снова взял ее руку».   Опять уговоры… «Марья Кириловны плакала молча. Свист раздался в третий раз». И уже неприкрытый шантаж: «Вы меня губите! Я не оставлю вас, пока не дадите мне ответа – обещаетесь ли вы или нет?» «Обещаюсь» — вырванное силой признание, но это не согласие на руку и сердце. Нет! Пока просто обещание прибегнуть к помощи. А Дубровский был так уверен, что все получится! А ведь и время встречи продумано был точно, чтобы не было ни секунды на раздумья. И такая речь! Не об одном только Онегине сказано:

Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,

В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья...
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!

Свиданье было ловко расставленными силками охотника.  Расчет был на неожиданность, напор и считанные секунды на принятие решения. Сделай она шаг к побегу – и путь назад отрезан. Но Бог хранит чистые души, и птичка выпорхнула.

Возраст Марьи Кириловны ко времени сватовства князя

Чтобы почувствовать композиционные нюансы романа, нам нужно пару слов сказать о возрасте невест той давней эпохи. Марье Гавриловне из «Метели», такой же, как и Марья Кириловна романтичной читательнице французских романов, было семнадцать, когда она полюбила бедного дворянина Владимира и была венчана в церкви. Прошли долгие три года. Холодная и равнодушная к женихам, опытная, серьезная и богатая невеста, она «приуготовляла развязку», «вступала военные действия» и вообще вела себя как опытный стратег в делах «науки страсти нежной» на двадцать первом году жизни. Татьяне Лариной, когда она влюбилась в Онегина, было то ли тринадцать, то ли семнадцать. Проходит несколько времени, а мать уже беспокоится: «Как быть? Татьяна не дитя… Ведь Оленька ее моложе, пристроить девушку, ей-ей, Пора…». Сам Пушкин сделал предложение 16-ти летней Наталье Гончаровой. Тогда считалось, что девушка должна выйти замуж до двадцати лет, иначе она рисковала остаться в девах либо получить в мужья небогатого и циничного искателя приданого.

Теперь выясним возраст Марьи Кириловны ко времени появления Дубровского в Покровском и на день венчания с князем.

Мы помним, что Владимиру Дубровскому в момент его знакомства с Машей, если не считать их общего детства, было двадцать три года. Возраст Маши, как и любой женщины, узнать сложнее. Пушкин как-то загадочно и неопределенно выразился, когда представлял дочь Кирила Петровича читателям: «В эпоху, нами описываемую, ей было семнадцать лет, и красота ее была в полном цвете». Эпоха, как мы видели, растянулась на несколько лет, поэтому для Машиного семнадцатилетия нам нужно подыскать более конкретный год этой эпохи.

Заранее отметим, что, кроме этой неопределенности, есть и прямое противоречие в повествовании, касающееся возраста Маши, которое нам придется объяснить либо ошибкой автора, либо логикой и смыслом событий.

Дубровский, проезжая Покровское по дороге к больному отцу, вспомнил, что играл там «с маленькой Машей Троекуровой, которая была двумя годами его моложе и тогда уже обещала быть красавицей». Мы не знаем дату ее рождения, и поэтому затрудняемся точно выразить разницу в их возрасте: была ли она несколько менее двух лет или более.  Описываемая Пушкиным эпоха, когда родилась легенда о Дубровском, началась как раз с приезда Дубровского к отцу. Это случилось в начале лета 1825 года и ему было девятнадцать, а к осени исполнилось двадцать лет. Отнимем два года и получим, что как раз тогда Маше и было около семнадцати.

Но дальше автор нас переносит сразу на три года вперед. На праздник Покрова 1 октября 1828 года Маше должно было быть около двадцати одного года. Но за праздничным обедом генерал при всех гостях вдруг заявляет после рассказа помещицы Глобовой:

А ты, Анна Савишна, полагаешь, что у тебя был сам Дубровский, […] – Очень же ты ошиблась. Не знаю, кто был у тебя в гостях, а только не Дубровский. […] Я помню его ребенком; не знаю, почернели ль у него волоса, а только был он кудрявый белокуренький мальчик, но знаю, наверное, что Дубровский пятью годами старше моей Маши и что, следовательно, ему не тридцать пять, а около двадцати трех

Кирила Петрович не мог не знать точно возраст Владимира, за которого он в разговоре с своим другом Андреем Гавриловичем некогда «сватал» дочь. Но почему Маша по-прежнему для него семнадцатилетняя девушка, а разница в их возрасте увеличилась с двух до пяти лет? Это и есть та нестыковка в сроках, на которую сетовал Анненков? Или мы вновь и вновь попадаемся как на крючок, на привычку получать по каждому поводу авторские пояснения и комментарии? Без них мы путаемся от слов героев, особенно если они лгут, лукавят или хитрят, и оттого полагаем, что автор был небрежен. Так не в том ли разгадка, что Кирила Петрович слукавил? Возможно. Но тогда попробуем найти его хитрости простое объяснение!

Искать долго не придется: Кирила Петрович «любил дочь до безумия» и очень переживал о ее затянувшемся детстве. Он не мог допустить, чтобы начались перешептывания в обществе о том, что его дочь засиделась в девках. Кирила Петрович, начиная с некоторых пор и на всю «описываемую эпоху» как будто забыл, что возраст с годами увеличивается и окончательно решил, что для него и гостей Маше отныне семнадцать. 

Для убеждения скептически настроенных читателей приведем еще косвенные доказательства, что Кирила Петрович лукавил и разница в возрасте Владимира и Марьи была два года. Первое состоит в следующем. Когда Маша и Владимир играли детьми, Владимиру было не больше восьми лет. Потом он уехал в Петербург. Мог ли мальчик играть вдвоем с двух-трехлетним ребенком, без присмотра родителей бегая по холму, да еще угадать в младенце будущую красавицу? А восьмилетнему мальчишке с пяти-шестилетней девочкой было куда интересней, и он это запомнил.

Второе соображение таково. К приезду мусье Дефоржа сын Мими Саша был «шалун лет девяти». Некоторая неопределенность в возрасте – скорее в пользу большего, чем девять лет, возраста, так как всего через год ему по виду уже ближе к одиннадцати. Кирила Петрович отправил свою Мими в другое поместье, когда «следствия его дружества стали слишком явными», то есть лет за девять-десять до приезда Дефоржа. Поэтому Маше пришлось завершить свое воспитание и образование, начатое под руководством мамзель Мими, в огромной библиотеке, полной французских романов. Если бы Маше к приезду учителя было семнадцать лет, то с учительницей французского она должна была расстаться, когда ей было не больше семи. Какими бы талантами не обладала девочка, но читать на французском взрослые романы и самостоятельно продолжать образование в таком возрасте?! Это слишком даже для талантливой молодежи начала девятнадцатого века! Логичнее предположить, что ей к приезду Дефоржа было около двадцати одного. Тогда разлучение Маши с мадам Мими случилось в одиннадцать-двенадцать, что делает все повествование вполне реалистичным.

Итак, ко времени брака Марьи Кириловны и князя Верейского Владимиру Дубровскому было двадцать четыре года с половиной, а Марье Кириловне двадцать два, а возможно, и двадцать три.

Почему для на это так важно? Мы уже отмечали, что во времена Александра Сергеевича представления о подходящем для невест возрасте сильно отличались от нашего времени. И это обстоятельство не могло не влиять самым существенным образом на мотивы и поступки всех, кто был вовлечен в эту историю.

На Кирила Петровича, к примеру.  Он был вспыльчивым, но и отходчивым бывшим служакой. Любил иногда прихвастнуть, посидеть во главе стола, и подшутить над гостями, и вообще тщеславился по любому поводу. Но   он не был коварен, злопамятен. Болезнь Андрея Гавриловича после суда сильно расстроила его.

Удовлетворенное мщение и властолюбие заглушали до некоторой степени чувства более благородные, но последние наконец восторжествовали. Он решил помириться с старым своим соседом, уничтожить и следы ссоры, возвратить ему его достояние. Облегчив душу сим благим намерением, Кирила Петрович пустился рысью к усадьбе своего соседа…

Обычный русский барин, со свойственными нашим людям чертами добрыми и злыми. Его замечание о возрасте дочери, словно случайно к месту пришедшееся, и притом сказанное для всех гостей, по-детски наивное в своем очевидном для всех маленьком обмане   – перед нами и открываются переживания Кирилы Петровича, и причина его кажущейся «жестокости» к дочери. Кирила Петрович втолковывает ей, когда она заупрямилась после встречи с Дубровским в саду и начала отпираться от замужества:

Это что значит, … до сих пор ты молчала и была согласна, а теперь, когда все решено, ты вздумала капризничать и отрекаться…. Все это вздор, слышишь ли. Я знаю лучше твоего, что нужно для твоего счастия

Троекуров, как сказано, был не сребролюбив и не стремился к выгодному браку дочери. Сватать дочь за сына своего друга бедного дворянина Андрея Гавриловича не стыдился, выгоды денежной не искал, славу и почет уже имел и прибавить к ним что-либо не рассчитывал.  Да и самого князя Верейского едва лишь почитал себе равным, рассматривая его расходы на прием в Арбатове «как знаки уважения и желания ему угодить». Так что ничто, кроме страха за будущее дочери и ее счастье, как он это счастье понимал, его не занимало при решении о женитьбе. Мария Кириловна и сама это понимала, когда говорила Дубровскому:

Я надеюсь тронуть его моими слезами и отчаянием. Он упрям, но он так меня любит.

Почему же упрямилась Марья Кириловна? Она жила грезами, «не имела подруг и выросла в уединении. […] Редко наша красавица являлась посреди гостей […] Огромная библиотека […] была отдана в ее распоряжение». Точнее всего сказал о ней и об отце Дубровский, когда пытался выставить Кирила Петровича в глазах дочери как тупого упрямца:

Не надейтесь по-пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда они идут замуж не по страсти…

Интересно, что ровно то же видел в ее слезах и сам Дубровский, не подавая, правда, виду, и князь Верейский, и, как он справедливо заметил, отец, да и вообще-то эта мысль была по большей части справедлива. Привычка жить не в замужестве и боязливость к перемене жизни укоренилась в ней с возрастом, и со временем могла стать непреодолимой.

Теперь скажем о князе. Он, будучи опытным в сердечных делах («старый волокита»), смотрел на вещи ровно так, как Кирила Петрович: девицы, вкусив семейной жизни, все забывают и меняются. Когда Марья Кириловна тайком вручила ему письмо с мольбой отказаться от ее руки, «тот прочел его наедине и нимало не был тронут откровенностью своей невесты. Напротив, он увидел необходимость ускорить свадьбу», понимая, что ее страхи и отвращение очень быстро сменятся хлопотами, заботой о детях и тихим семейным счастьем. И главное, князь не считал брак с ней неравным, даже по возрасту.  Он был интересен Марье Кириловне, что стало ясно князю из ее поведения на приеме в Арбатове. Она с удовольствием внимала его живому объяснению живописи, «не чувствовала ни малейшего замешательства или принуждения в беседе с человеком, которого видела она только во второй раз отроду», «веселилась как дитя» и была «в восхищении» от забав, чувствовала себя непринужденно, «разливала чай, слушая неистощимые рассказы любезного говоруна». Она не осознавала, что ей в тех годах уже нужен был именно такой умный и тонкий спутник жизни. Она не искала бурной жизни и увеселений высшего общества. Если еще вспомнить, что князь «был поражен ее красотой», то будет ясно, что и он видел в ней прекрасную супругу, с которой в очень скором времени после женитьбы они будут иметь взаимные симпатии и любовь. Мы не знаем в точности, так ли случилось в самом деле, но князь вполне вероятно, имел такой образ мыслей на их будущее.

План Дубровского на богатую невесту

Перед описанием второго свидания сделаем еще одно небольшое отступление, которое позволит нам увидеть гениальный план Дубровского во всей его коварной изящности.

Бросается в глаза невероятная осведомленность Владимира о всем происходящем. Первые слова его при встрече: «Я все знаю. Вспомните свое обещание». Князь Верейский еще беседует с отцом Марии, а к ней в окошко уже просовывается рука с запиской: «кто-то положил на пяльцы письмо и скрылся, прежде чем Марья Кириловна успела образумиться. В это самое время слуга к ней вошел и позвал ее к Кирилу Петровичу. […] Кирила Петрович был не один. Князь Верейский сидел у него. […] – Подойди сюда, Маша, – сказал Кирила Петрович, – скажу тебе новость, которая, надеюсь, тебя обрадует. Вот тебе жених, князь тебя сватает».

Разве Дубровский мог узнать о цели визита князя до того, как он приехал к генералу сватать Марью Кириловну? Дело было деликатное, так как возраст князя предполагал некоторую вероятность отказа со стороны отца или невесты. Общественный статус и генерала, и князя, и их приятельство требовали избежать возможной неловкости. Понадобилась предварительная личная беседа с глазу на глаз. Поэтому князь приехал сам, а не послал сватов. Этим объясняется неожиданность новости для Марьи Кириловны. Обычно слухи распространялись с молниеносной скоростью и неведомыми путями. Например, так было после помолвки: «сватовство князя Верейского не было уже тайною для соседства – Кирила Петрович принимал поздравления, свадьба готовилась».

Дубровский, избежав ареста осенью 1828 года, поселился и как минимум часть времени проводил в кистеневской роще и даже оборудовал там землянку для будущей невесты. Живя там, как он мог узнать о сватовстве первым? Князь был одинок, и невозможно предположить, что он советовался с кем-то, кроме ближайших и доверенных друзей. Если они выболтали секрет, то как новость быстрей всего попала в кистеневский лес? Единственное, что приходит на ум, – сам Дубровский был другом и советчиком князя. Он и подталкивал его к женитьбе, упирая на то, что упрямство Марьи — это не больше, чем каприз от привычки жить девой; капризность барышни преходяща, и женитьба на ней – это даже благородный поступок со стороны князя, потому что она не так уж молода.

Зачем это было нужно Дубровскому, спросите вы? Для Дубровского Марья Кириловна могла стать решением всех его проблем. Она ему нравилась и имела богатого отца. Троекуров не мог допустить никаких неприятностей со своим зятем: даже если бы открылись потом его финансовые проблемы, генерал оплатил бы долги. Но Дубровскому невозможно было напрямую просить руки дочери у Троекурова, пока он был учителем Дефоржем. Во-первых, потому что он в глазах всей губернии был представлен слугой, а слуга не мог быть зятем у Троекурова. Даже если бы за него умоляла отца дочь. Но и сама Марья Кириловна, несмотря на некоторые чувства, твердо решила отказать ему. Она сомневалась только: сделать это «с аристократическим ли негодованием, с увещаниями ли дружбы, с веселыми шутками или с безмолвным участием». А после своего раскрытия он не мог свататься уже как разбойник, к тому же ограбивший помещика Спицына. Во-вторых, потому что не мог принять от Кирилы Петровича снисхождения и благословения. Напротив, ему бы хотелось получить удовлетворение по всем правилам света и в своих глазах, и, если не унизить виновника смерти отца и своей бедности, то, по крайней мере, нанести ему рану, забрав самое дорогое, и заставить смириться, унизиться и затем принять мужем своей дочери как равного в свое семейство.

Но добровольно бежать с Дубровским из дома отца Марья Кириловна не пожелала. Оставалось ждать, и Дубровский умел ждать, он оказался упорным и изобретательным. Случай представился, когда появился в губернии человек, который не знал Дубровского в лицо, и который подходил на роль невольного исполнителя его плана. Это была роль пугала для Марьи Кириловны, которого он старательно гримировал в ее глазах, рисуя ей «весь ужас будущего», ее «молодость, увядающую близ хилого и развратного старика» – образ, действующий почти гипнотически, вызывающий отвращение. Дубровский провел много времени, общаясь с Машей и прекрасно мог играть на всех ее струнах. Он знал, что больше всего ей не хотелось расставаться с книгами и привычной жизнью, и только насильственное сватовство развратника могло загнать ее в расставленную Дубровским ловушку.

В жизни мы часто пытаемся осмыслить происходящее на основе неполной информации. Мы подмечаем мелочи, казалось, не связанные одна с другой, пытаемся понять человека и мотивы его поступков, и жизнь временами открывает нам свои тайны. К пушкинской прозе можно относиться как к жизни. Если описанная в романе история происходила бы на самом деле и мы были бы участниками и наблюдателями, то непременно в потоке событий и фактов нашли бы те, которые подтвердили или опровергли наше предположение. Что же все-таки заставляет нас думать, что женитьба князя и Марьи Кириловны была срежиссирована Дубровским?

Дубровский в полумаске явился спасать от князя Верейского повенчанную Марью Кириловну. От кого он скрывал лицо? Вся губерния не только видела его лицо – женская половина губернии танцевала с французом Дефоржем до полуночи на празднике Покрова. Потом все узнали, что Дефорж – это сам Дубровский. Можно не сомневаться, что эта новость было главной темой всех застолий в губернии еще много недель. Сама Марья Кириловна, которая ожидала освобождения и появления Дубровского, узнала его сразу и под платком. О том, что после операции защитником и спасителем Марьи Кириловны слухи также сделали бы Дубровского, нет сомнений, больше некого. Да мало этого! Дубровский всегда бравировал своей славой и с удовольствием произносил сакраментальное: «Я Дубровский!» Так зачем прятать лицо? Есть только один человек, от которого Дубровскому имело смысл скрывать себя – это князь Верейский. Давайте разбираться.

Как же происходил захват кареты?

Вдруг раздались крики погони, карета остановилась, толпа вооруженных людей окружила ее, и человек в полумаске, отворив дверцы со стороны, где сидела молодая княгиня сказал ей: «Вы свободны, выходите». – «Что это значит, – закричал князь, – кто ты такой?» – «Это Дубровский», сказала княгиня

Какая неожиданность! Марья Кириловна выдала Дубровского ненавистному и навязчивому князю? Далее: «Князь, не теряя присутствия духа, вынул из бокового кармана дорожный пистолет и выстрелил в маскированного разбойника». Князь оказался не робкого десятка. Почему же он стрелял не сразу, а лишь когда услышал фамилию? После ранения Дубровского он полез еще за вторым пистолетом, чтобы добить его насмерть.

Итак, у нас два возможных варианта:

  1. Первый таков. Князь никогда не знал и не видел Дубровского. При появлении разбойника он мог бы сразу стрелять. Но князь не спешил. Когда же услышал фамилию, тем более незачем было стрелять. Дубровский имел «хорошую репутацию».  Благородный разбойник, тем более офицер гвардии, не мог совершить ничего подлого. Не сам ли князь как-то предлагал: «Не правда ли, Марья Кириловна, что было бы любопытно познакомиться покороче с этим романтическим героем?» Что же случилось с князем? Он достал пистолет как раз после слов: «Это Дубровский».
  2. Остается следующий. Князь знал Дубровского именно как дворянина и бывшего офицера гвардии, которого он полагал благородным разбойником, бывшим «декабристом», борцом за справедливость, скрывающимся от властей или еще кем-то в этом роде. Он мог общаться с ним, и даже намекал Марье Кириловне на это интересное знакомство. Более того, хорошее о Дубровском князь слушал с удовольствием, а плохому особо не верил, например, рассказу Кирила Петровича про Дубровского в роли переодетого француза: «Верейский выслушал с глубоким вниманием, нашел все это очень странным и переменил разговор». Вежливый человек – ничего не сказал. Счел все обычными для провинции домыслами. Во всяком случае, рассказ генерала мог показаться ему очень странным, если полностью расходился с личными впечатлениями от знакомства с Дубровским. Как мы отмечали, князь вполне мог советоваться с ним в сердечных делах. Представим, что Верейский увидел бы в роли освободителя или похитителя своей супруги Дубровского. Он бы, наверное, сказал: Дубровский, что вы делаете, вы сошли с ума?  После этих слов коварство Дубровского и его знакомство с князем немедленно бы открылись перед Марьей Кириловной! И конец игре!

Чтобы избежать такого сценария, Владимир скрыл лицо от князя повязкой. Но Марья Кириловна, с утра ожидавшая его появления, узнала и назвала его. Верейский был умным и все сразу понял – говорить что-либо бессмысленно. Если бы Дубровский шутил, или заблуждался, или подвинулся рассудком, а не всерьез намеревался сделать зло в отношении своего друга, то он не скрывал бы от него своего лица. Теперь вся подлость Дубровского, его игра и притворство и тайный план раскрылись уже перед Верейским. И Верейский достал пистолет. 

Дубровский не планировал похищения, по его замыслу, Марья Кириловна добровольно должна была покинуть карету.  У него был тонкий поминутный расчет, и он вовсе не промедлил и не опоздал с освобождением, как подумала Марья Кириловна. «Что вы говорите, – закричал с отчаяния Дубровский, – нет, вы не жена его, вы были приневолены, вы никогда не могли согласиться». Чтобы Марья Кириловна не имела путей к отступлению, насилие должно было состояться, в глазах всех она должна была стать женой князя. И единственная возможность освобождения – бежать с Дубровским, а потом заявить, что таинство было совершено под насилием и недействительно. Так поступали в схожих обстоятельствах влюбленные во времена Пушкина. На это рассчитывал и Дубровский. Со временем бы все улеглось, любящий отец признал бы их брак и принял бы Дубровского в качестве мужа единственной дочери.

Дубровский не ожидал такой развязки: сам, будучи расчетлив и временами даже низок, легко просчитывал человеческие слабости, но не чистоту и добродетель. Он был уверен, что Мария никогда бы не назвала его имени, считая брак насильным, но она смирилась и не могла лукавить перед Богом: «Я согласилась, я дала клятву, князь муж мой…»

Случай или божественное провидение разрушили коварные замыслы. Богу угоднее было, чтобы наивная душа досталась пусть стареющему, но более благородному князю. У Пушкина часто встречаем это вмешательство божественного промысла, чтобы оградить чистую душу от коварства.

Вернемся ко второму свиданию Владимира и Марии. Оно наполнено такими же громкими признаниями: «За вас я отдал бы жизнь… возможность прижать к волнуемому сердцу и сказать: ангел, умрем! О, как должен я ненавидеть того – но чувствую, теперь в моем сердце нет места ненависти» и т.д.   И оно еще более первого построено на безжалостном плане завоевания богатого приданого и будущего наследства.

Услышав от Марьи Кириловны, что «еще есть надежда», что отец «упрям, но он так меня любит», Дубровский почувствовал опасность своим планам. И не ошибся. Кирила Петрович «был тронут» словами дочери. Неизвестно, стал бы он настаивать на женитьбе, видя сколь тягостен для дочери брак. Владимир навязывает Маше план разговора с отцом. Владимир нисколько не сомневается, что инструкцию она выполнит в точности – еще во время его учительства она привыкла, как написано, «обо всем знать его мнение и всегда с ним соглашаться». Дубровский наставляет Машу: «умоляйте отца, бросьтесь к его ногам… если он останется неумолим, то…, то (скажите) вы найдете ужасную защиту.». Дубровскому ли не знать вспыльчивый характер Троекурова! Ему было точно известно, что как только Кирила Петрович услышит от дочери угрозу, то уже ничто не изменит его решения. Так и случилось. Кирила Петрович от слез дочери «был тронут, но скрыл свое смущение». И вот Маша, следуя указаниям, говорит, что найдет защитника. «Что? что? – сказал Троекуров – угрозы! Мне угрозы, дерзкая девчонка!» Все кончено, сердце отца воспылало гневом, решение о женитьбе стало окончательным и бесповоротным. Цель Дубровского достигнута.

Запертая в комнате Маша плакала и воображала все, что ожидало ее. «Главное было для нее: избавиться от ненавистного брака: участь супруги разбойника казалась для нее раем в сравнении со жребием, ей уготованным». Брак с князем – ужасен, но и супружество с Владимиром не желанно, а лишь менее отвратительно. «Главное было для нее: избавиться от ненавистного брака; участь супруги разбойника казалась для нее раем в сравнении со жребием, ей уготовленным».  «Нет, нет, – повторяла она в отчаянии, – лучше умереть, лучше в монастырь, лучше пойду за Дубровского». Почему-то апологеты пылкой любви Марьи Кириловны к Дубровскому не замечают этих слов. 

Дубровский и от этого свидания ждал большего. Он даже взял с собой кольцо, чтобы связать ее обручением. Но пригодилось оно только как средство связи.

Кажется, все стройно, кратко и точно сказано Пушкиным об этой истории «любви» или, точнее, несостоявшегося брака по расчету.

 Исторический аспект

Как мы увидели, роман охватывает довольно длительный период перед декабрьским мятежом 1825 года и столько же времени после него. В нем схвачена и донесена до нас самая суть той стороны русской жизни, которая возмущала вернувшихся из Европы молодых дворян и которую они жаждали преобразовать: беззаконие и самодурство местных бонз, на которых не найти управы ни в суде, ни у царя. Само восстание никак не упомянуто. Поменялось ли что-то после восстания? Можно сказать, да.  Появились и начали проникать в толщу страны первые струи свободной жизни. Невозможно было представить ранее, что в доме всевластного генерала появился выскочка-француз, который осмелился отстаивать свое достоинство и даже пристрелить генеральского медведя. И генерал не только не выпорол его, но даже стал уважать. Эти едва заметные нам, читателям из совершенно другой исторической реальности, мелочи для людей того времени были отнюдь не мелочами. Эти происшествия бросались в глаза, казались знаками новой эпохи. Это было настолько необычным, несвойственным жителям России и в то же время привлекательным поведением, которое без последствий мог позволить себе только француз, иностранец, не знавший русских обычаев. Но его поступки уже принимались в медвежьих углах России. Это были великие перемены! И самое поразительное, что в романе под личиной европейца действует русский человек, дворянин. Значит, рабская психология стала потихоньку выветриваться, заменяясь свежим воздухом перемен, воздухом свободы. Такими видел благие плоды декабрьского восстания Пушкин. Плоды были и плохие, и добрые. Удивительно, как же часто в истории России повторяются сюжеты, как актуален Пушкин в наше время! Перед нами стоят те же вопросы, что и двести лет назад. 

Легенды, общественное мненье и их герои.

Пушкина очень интересовало, как формируется общественное сознание, рождаются мифы и легенды. Эта одна из центральных тем, которая затрагивается им в «Капитанской дочке», в «Борисе Годунове» и в «Дубровском», то есть произведениях, предметом которых были наиболее значимые страницы нашей истории. Через двести лет этот вопрос развился в науку и обрел практическое значение, описываемое термином «манипуляция общественным сознанием».

Пушкин показывает нам, как независимо от человека рождается и живет миф о нем. Кроме имени и некоторых эпизодов биографии, герой мифа может не иметь никакого отношения к своему прототипу из реальной жизни. Это мы видим на примере Пугачева, Годунова и Дубровского.

Легенда о Дубровском питалась недовольством нашей застоявшейся жизнью, ветром перемен из Европы и несбывшимися мечтами, связанными с восстанием. После поражения декабристов на Сенатской площади тем, кто им сочувствовал, да и нет только им нужна была легенда о несломленном, непобедимом и неуловимом борце за справедливость. Противостояние Дубровского и Троекурова, происходившее больше в умах и сердцах, было сражением молодости и новой жизни с отсталостью и самодурством.

Временная шкала романа:

Июль (ок. 7-го) 1805 года                – рождение Владимира Дубровского;

Конец 1807 – начало 1808 года     – рождении Марии Троекуровой;

Осень 1812 года                               – отъезд Владимира Дубровского в кадетский корпус в Петербурге;

1819 год                                            – удаление воспитательницы мамзель Мими; начало самостоятельного образования Маши на французских романах в возрасте 11 лет;

1819 год;                                           – рождение Саши Троекурова от m-lle Мими;

1818 год                                            – ссылка на указ от 1818 года в определении суда; все основные события могли происходить только после этой даты.

Начало основных событий романа

1821 год, начало осени                   – ссора: «Раз в начале осени Кирила Петрович собирался в отъезжее поле»;

Осень 1821 г. – лето 1822 г.            – развитие ссоры, работа Шабашкина, «дело стало тянуться»;

9 июня 1822 года                             – «генерал-аншеф Троекуров прошлого 18… года июня 9 дня взошел в сей суд с прошением» – из определения суда от 18… года октября 27 дня;

27 октября 1823 года                      – состоялось определение суда; ссора произошла осенью, прошение было 9 июня (очевидно, следующего года), и этот год был прошлым относительно даты определения суда, следовательно, определение вынесено в 1823 году: «18.. года октября 27 дня уездный суд рассматривал дело о неправильном владении…»;

10 февраля 1824 года                     – оглашение приговора, на котором А.Г. Дубровский вышел из себя; «18.. года, февраля 9 дня Дубровский получил […] приглашение явиться», «и на другой день явился в присутствие уездного суда»;

6 декабря 1824 года                        – «миколин день» – праздник Николая чудотворца, на который умер упомянутый в письме Орины Егоровны Бузыревой пастух Родя; прошло больше года с начала болезни А.Г.Дубровского;

декабрь 1824                                    – две недели дождей в необычно мягкую зиму 1824/1825 года, которые упомянуты в письме няни;

декабрь 1824 года                           – отправлено письмо от няни Орины Егоровны Владимиру Дубровскому: в момент отправки письма дожди еще шли; Снег выпал только в январе, так что письмо могло быть отправлено и в самом начале 1825 года;

10 февраля 1825 года                     – «между тем положенный срок прошел и аппеляция не была подана; Кистеневка принадлежала Троекурову», по Указу Екатерины II от 1762 года срок апелляции составлял 1 год– о том, что срок истек упомянуто, когда Владимир находился с больным отцом в Кистеневке;

Начало лета 1825 года                    – получение письма Дубровским; он удивлен печатью (датой); получив письмо, Дубровский засобирался и через три дня отбыл на родину; уже было весна или начало лета 1825 года: «Двор… обращен был в некошеный луг, на котором паслась опутанная лошадь», сено косили после дня Петра и Павла на 29 июня;

Конец сентября 1825 года              – кирила Петрович приезжает в Кистеневку с намерением примириться; в тот же день умирает Андрей Гаврилович Дубровский;

Конец сентября 1825 года              – через три дня после смерти старшего Дубровского, совершив поджог, Дубровский отбывает в неизвестном направлении (Петербург);

14 декабря 1825 года                      – восстание декабристов на Сенатской площади;

Начало сентября 1828 года            – появление Дубровского на станции рядом с Кистеневкой;

1 октября 1828 года                        – престольный праздник в храме села Покровское, обед в доме Троекурова; в ночь – ограбление Дубровским помещика Спицына;

Начало октября 1828 года              – первое свидание Дубровского с Машей; бегство Дубровского из дома Троекуровых;

Начало лета 1829 года                    – «в начале следущего лета…» появляется князь Верейский в своем имении Арбатское;

Июль 1829 года                               – «луна сияла, июльская ночь была тиха…»; сватовство князя; второе свидание с Дубровским;

Начало осени 1829 года;                – «вошли в холодную, пустую церковь», в которой совершился обряд венчания Маши с князем;

Зима 1829/1830 года;                     – разбойники сидели «без шапок, около братского котла», то есть обычно уже ходили в шапках; сражение в кистеневской роще;

1830 год (предположительно)                  – Дубровский покидает Россию.

При определении временных интервалов во всех случаях берется минимальный возможный промежуток времени между событиями. Например, если одно событие произошло, согласно тексту, в июне, а следующее за ним в феврале, но без указания года, то полагается, что между событиями прошло семь месяцев, а не год и не два и семь месяцев. Хотя в большинстве случаев и так из контекста ясно, сколько примерно прошло времени между событиями. Предварительная ориентировка на 1820-е годы, а скажем не на 1700 – е, следует из постановления.  Косвенно на примерные годы и сроки событий указывает опрос под присягою, проведенный для земельной тяжбы, кистеневских крестьян, которые показали, что Дубровские владеют имением около 70 лет. Если прибавить 70 лет владения к дате 1752 г. земельного регламента, на который дается ссылка при рассмотрении купчей на землю, получается, что тяжба происходит в 20-х годах. Еще поминается указ 1818 года в определении суда, что также дает начало событий не ранее 1820-х.

Комментарии к временной шкале

Осень 1821 года. Ссора.

Итак, «раз в начале осени Кирила Петрович собирался в отъезжее поле». Осматривая перед охотой псарный двор Троекурова, друзья-помещики Кирила Петрович Троекуров и Андрей Гаврилович Дубровский рассорились. Прошло некоторое время, судя по повествованию не очень большое, т.к. вражда еще не унялась и сплетни о ней передавались. Однажды крестьяне Троекурова, зная вражду хозяев, решили ей воспользоваться, чтобы безнаказанно покрасть дров в роще Дубровских. Андрей Гаврилович «против правил войны» высек их, а лошадей отобрал.  Разгневанный Троекуров поручил подвернувшемуся заседателю Шабашкину найти судебную зацепку к отъему имущества соседа.

9 июня 1822 года. Заявление в суд.

 К 9 июня 1822 года документы собрались, и Троекуров, как сказано, подал прошение в суд с целью отобрать имение у Дубровского: «… означенный генерал-аншеф Троекуров прошлого 18… года июня 9 дня взошел в сей суд с прошением…». Согласно нашему правилу мы должны предполагать минимальный срок между событиями. Кроме того, разумно полагать, что между началом ссоры и заявлением в суд не могло пройти два года или более. Минимальное время из формального подхода – около десяти месяцев наиболее подходит и по смыслу. Этого времени было достаточно Шабашкину для проведения опросов крестьян и обмена письмами с Дубровским. Так что можно уверенно оставить датой заявления 9 июня 1822 г.

27 октября 1823 года. Заседание суда.

Дело тянулось, Дубровский мало обращал на него внимания. Суд собрался на заседание. В протоколе заседания записано, что прошение в суд было подано Троекуровым в предыдущий год «июня 9 дня». Значит, от заявления до заседания минул еще год, и  «18… года октября 27 дня уездный суд рассматривал дело о неправильном владении…». Таким образом, дата рассмотрения дела определяется однозначно –  27 октября 1823 года.

10 февраля 1824 года. Оглашение решения суда.

Выслушивание решения состоялось 10 февраля 1824: «Как бы то ни было, 18… года, февраля 9 дня, Дубровский получил через городовую полицию приглашение явиться к ** земскому судье…». Между заседанием суда и оглашением решения прошло несколько месяцев. Это и по смыслу так: между 27 октября и 10 февраля вставляем по нашему правилу 4 месяца (не год и 4 месяца). А с начала ссоры прошло уже два с небольшим года. Ссора от эмоциональной стадии воспаленной гордости давно перешла в хроническую язвенную форму, но еще была болезненно воспалена. «Дубровский отправился в город; на дороге обогнал его Троекуров. Они гордо взглянули друг на друга, и Дубровский заметил злобную улыбку на лице противника».

Отвлечемся от сухих дат, чтобы выразить суть дела.  Выехал Дубровский в тот день, переночевал у знакомого купца и в суд явился на следующий день утром. Заслушивание решения произвело такое потрясение на Андрея Гавриловича, что он помешался. Помешался, но сказал, как многие юродивые самый смысл происшедшего: низменные страсти, бахвальство, гордость, превозношение – вторглись в их дружбу, словно псы в церковь, и осквернили ее. В своей безумной речи он обращался к Троекурову «ваше превосходительство». Ум его расстроился, но сердце не выказывало никакой злобы, оно негодовало на грех против дружбы. У Троекурова торжество отравилось. Он был другого характера, вспыльчив, но отходчив, с душой такой же простой, христианской, как и у его обезумевшего друга. Потому генерал долго мучился совестью и не стерпел, приехал мириться, но поздно. Да и не судьба. Сын же не знал их дружбы и не чувствовал соединяющих их сердца нитей, и, вместо примирения, ожесточил генерала.

Памятный всем теплый декабрь 1824 года. Письмо няни.

Далее описывается болезненное состояние Андрея Гавриловича, он редко выходил из комнаты, по целым суткам задумывался, не имел ни с кем сношения. Судя по характеру описания, прошли не недели, но и не годы. Письмо Владимиру Дубровскому няня Орина Егоровна написала, как уже ранее разбиралось, в середине декабря 1824 года, то есть через девять месяцев с начала болезни Андрея Гавриловича. Вряд ли речь в письме шла о летнем “миколином” дне (22 мая по н.ст.), когда каждодневные дожди привычны – крестьяне любят обсуждать какие-то необычности в погоде, а не то, что случается регулярно. Кроме того, авторский слог так точен, что длительность времени чувствуется безошибочно: «прошло несколько времени, … припадки сумасшествия не возобновлялись… забывал свои прежние занятия, редко выходил из своей комнаты и задумывался по целым суткам». Если захочется определить масштаб времени и приложить к этому отрывку, обнаружится: неделя, месяц, два – маловато; года полтора, два – слишком много. Точнее всего подходят те самые несколько месяцев, но не более года.

Время получения письма – начало лета 1825 года, что ясно из следующего:

Начало лета 1825 года. Отъезд в Кистеневку.

Получив письмо, Дубровский засобирался и через три дня отбыл на родину. Уже было весна или начало лета 1825 года: «Двор… обращен был в некошеный луг, на котором паслась опутанная лошадь».  Трава уже подросла, но не была скошена.  Крестьянская жизнь была строго размеренной: косить траву начинали после окончания поста в Петров день (29 июня по ст.ст.). Получаем приблизительно середину лета, как вероятное время приезда.

На лето 1825 года указывает и еще одно обстоятельство. В романе упомянуто, что Владимиру Дубровскому было во время посещения родного имения 19 лет. Он отбыл на учебу на восьмом году жизни, и отсутствовал, как сказано двенадцать лет. Известно, что в 19 веке из кадетского корпуса выпускали унтер-офицеров в армию весной на девятнадцатом или двадцатом году жизни, обычно после двенадцати лет учебы. Но Дубровский был выпущен из корпуса в 1824 году: в главе восьмой упомянуто, что к моменту написания письма, т.е. к декабрю 1824 года, Дубровский уже служил корнетом в гвардейской пехоте.  Это возможно в одном случае: если он весной 1824 года в неполные девятнадцать лет окончил корпус и отправился на службу, и примерно через год появился в Кистеневке незадолго до своего двадцатилетия. Единственная возможность выполнить эти условия – приехать в середине лета 1825 года.

Более точно дату его рождения можно определить по святкам – вокруг 7 июля.

Упомянем еще одну интересную подробность. На станции Песочное, рядом с Кистеневкой, уже четвертые сутки ждал барина кучер Антон. Скорее всего, камердинер Гриша успел предупредить письмом, что едет молодой хозяин, и почта, которая перемещалась с курьерской службой по тракту быстрее обычных путешественников раза в полтора, обогнала их как минимум на четыре дня. Значит, сам Дубровский ехал не меньше дней десяти – как раз где-то до Болдино на Волге столько времени и занимает дорога из Петербурга. Там, недалеко от Болдино, у Александра Сергеевича была наследственная деревенька Кистенево.

Середина-конец октября 1825 года. Возвращение из отпуска в логово мятежа.

После прибытия молодого Дубровского в Кистеневку прошло некоторое время, наверное, два-три месяца. Ему исполнилось двадцать лет. Троекуров, у которого совесть роптала, «оделся потеплее (дело было уже в конце сентября)», сел в дрожки и поехал мириться. В этот день Андрей Гаврилыч Дубровский скончался. На третий день, после похорон, Владимир Дубровский отбыл. Дубровский явился, следовательно, в Петербурге (или Васильково, о чем сказано было ранее) как раз накануне мятежа, то есть, с учетом дороги, в конце октября 1825 года.

Появление Дубровского в Покровском в конце августа – начале сентября 1828 года.

Ровно через три года после его первого появления в Кистеневке и смерти отца, в начале сентября 1828 года, Дубровский вновь появляется в родных краях. Ему уже двадцать три года. К празднику Покрова (1 октября по ст.с.) он уже около трех недель пребывал в роли учителя в имении Троекурова. Отсюда и вычисление времени его появления в Покровском.

Начало лета 1829 года. Появление князя Верейского в имении Арбатово.

В начале 13 главы так и сказано: «В начале следующего лета произошло много перемен в семейном быту Кирила Петровича».

Сватовство князя в июле 1829 года.

Второе свидание Дубровского с Марьей Кириловной в саду произошло в тихую июльскую ночь в день сватовства князя (Глава 15).

А ближе к холодам, то есть осенью 1829 года совершилось венчание Марьи Кириловны с князем в «холодной и пустой» церкви.

Не ранее зимы 1829/1830 года произошло сражение в Кистеневской роще.

Уже в холода («множество людей … обедало, сидя без шапок») случилось сражение с солдатами в Кистеневской роще. Тогда еще правительство не заинтересовалось Дубровским как следует, так что солдаты могли быть направлены из какого-нибудь местного гарнизона по требованию князя Верейского.

Предположительно в 1830 или 1831 году, через десять лет после начала всей изложенной в романе истории, Дубровский отправляется за границу.

КОНЕЦ

10 февраля 2016 года


[1] Ubi bene ibi patria — латинское выражение, означающее «Где хорошо, там (и) родина».

Print Friendly, PDF & Email

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *